Русский субэтнос Западной
Сибири в середине ХIX в.: расселение и топонимия
Курилов Владимир Николаевич.
Российская академия наук. Сибирское
отделение. Институт археологии и этнографии.
Рукопись диссертации на соискание ученой
степени кандидата исторических наук по
специальности 07.00.07 – этнография, этнология и
антропология. Научный руководитель – д. и. н. И. Н.
Гемуев. Новосибирск 2002.
Содержание
Введение
Глава I. Русское население Сибири как субэтническая общность
Глава II. Численность и расселение «русских старожилов»
Русские селения: номенклатура, численность, основные характеристики
Размеры русских селений Западной Сибири
Город и пригородная деревня в Западной Сибири
Расселение и гидрографическая сеть
Глава III. Некоторые черты старожильческой топонимии
Посессивные (владельческие) названия населенных пунктов
«Местные» названия населенных пунктов
Селения и водоемы: идентификация по именам
Роль перенесенной ойконимии
Дальние переносы ойконимов. Пинега – Алтай
Топоформант «-иха»: следы миграций
Заключение
Список сокращений
Источники и литература
Введение
Актуальность темы. Проблема соотношения этнографии и географии не нова: установление связи определенного пространственного локуса с населяющим его этносом проходит непрерывной линией через всю историю географии (имплицировавшей этническую проблематику), начиная с ее древнейших памятников; а со становлением этнографии как отдельной научной дисциплины аспект пространственной определенности этноса включается как обязательный элемент в этнографическое, особенно – историко-этнографическое исследование. Пространственная (географическая) определенность является неотъемлемой характеристикой каждого этноса и его основных субэтнических подразделений. Этническая и субэтническая территория – одна из сторон социальной организации пространства, материальным воплощением которой является расселение.
Следует обратить внимание на существенные различия между этногеографическими разысканиями, имеющими своим предметом отношение этноса и природной среды (т.е. работы на стыке этнографии и физической географии), и исследованиями, использующими применительно к этническим объектам понятийный аппарат и источниковую базу социальной (ранее преимущественно именовавшейся «экономической») географии. Это второе направление в этногеографии появилось позднее первого и до настоящего времени не завершило своего становления. К этой, условно говоря, «социальной этногеографии» принадлежит исследование такого важного, едва ли не базового, элемента этнической культуры, как характер расселения, определяющийся через типологию поселений (стационарных или временных) и их взаимосвязей в этническом ареале. Степень организованности расселения, как представляется, соответствует степени культурно-исторического развития этноса. Изучение под этим углом зрения основных пространственно-демографических параметров расселения русских в земледельческой зоне Западной Сибири позволит осветить существенные стороны формирования населения и выработки им адаптированных к условиям региона принципов размещения на территории освоения.
Необходимо отметить, что данная проблематика еще не является вполне конституированным сегментом этнологического (этнографического) круга. Немногочисленность работ по этнографии расселения (или расселенческой этнографии) говорит прежде всего о том, что преобладающей в настоящее время является концепция, сужающая спектр связей географической оболочки с этнокультурными системами до физико-географического (экологического) уровня. Естественно, что с природной средой может взаимодействовать столь же природный, физический субъект, т.е. человек как индивид, выступающий в то же время этнофором.
Мне известно только одно, но очень выразительное обоснование причин, по которым высшим уровнем взаимодействия этноса и географической оболочки считается поселение: «…наибольшую склонность к сохранению черт традиционности и этничности проявляют наиболее интимные стороны жизни и, соответственно, выражающие их явления культуры. Явления же культуры, выражающие наиболее публичные стороны жизни людей, склонны к выработке этнически нейтральных форм, лишь иногда снабжаемых факультативной этнической маркой (типа орнамента и т.д.). В этом отношении питание, в числе прочих физиологических процессов, несомненно должно считаться принадлежащим к интимным сферам жизни, и общение в ходе трапезы является одним из наиболее интимных видов общения, тогда как общение в поселении (на улице, на площади) принадлежит к наиболее публичным видам. Соответственно из разных комплексов культуры поселение в наименьшей, а пища в наибольшей степени выражают этнически специфичные черты, и поэтому они могут рассматриваться как полярные на указанной оси» [1]. Очевидно, что с этой точки зрения комплексы и системы поселений оказываются вне пределов предмета этнографического (или этнокультурологического) исследования, в то время как наиболее «натуральная» процедура присвоения и усвоения индивидом питательных веществ, извлекаемых им из окружающей его природной среды, обозначается высшим рангом этничности..
В. В. Покшишевский в относительно недавней теоретической работе определял «ряд этнографических черт населения», который «вполне укладывается одновременно и в географию населения, и в этнографию», таким перечнем: «особенности … производственных навыков, некоторые черты пищевого рациона, типы жилья, некоторые материальные стороны национальной культуры». Как видим, здесь «географическое в этнографическом» останавливается даже не на уровне поселения, а просто на уровне жилища [2].
Данная трактовка границ предмета приложения географических методов исследования к этнической проблематике точно отображает реальную ситуацию в науке. В частности, позиция В. В. Покшишевского вполне коррелирует с традициями «классической» этнографии. Так, в известнейшем труде Д. К. Зеленина вопрос не только о расселении, но и о поселении как феномене этнической культуры восточных славян даже не затрагивается [3]. Необходимо отметить и фактическое отсутствие обсуждения теоретических аспектов расселения в работах по общей этнической теории [4].
Что касается топонимических разысканий, то они также являются почти обязательным элементом этногеографических разработок. Через посредство номинации географических объектов этнос (номинация всегда языково определенна, следовательно, строго этнична) осуществляет идеальное освоение географического пространства. Этот, чисто духовный, тип освоения территории представляет своими результатами – топонимами – богатейшие возможности для суждений о сфере ментальности. При этом открываются перспективы стратиграфического подхода к топонимическому корпусу, позволяющего восстанавливать, в частности, наличие в этносе культурно-языкового субстрата, неопределимого иными способами.
Представляется интересным рассмотрение топонимической стратегии русских сибиряков с учетом того факта, что все они являлись исторически очень близкими потомками переселенцев из Восточной Европы. Некоторые уже полученные результаты позволяют выделить в корпусе сибирских русских топонимов следы трансляции не изолированных названий отдельных селений, а целых их комплексов из мест выхода переселенцев в районы не только первичного, но даже вторичного вселения. Помимо чисто прикладного значения: открывается возможность целенаправленного поиска элементов культуры, присущих именно данной местности выхода переселенцев, – данное обстоятельство (конечно, если оно подтвердится в ходе работы), как мне кажется, позволит высказать суждения о глубине массовой памяти, о ценностных ориентирах, связанных с представлениями о «прародине» и т.п. С научно-практической точки зрения конкретизация представлений о реальных условиях воспроизводства и развития культурного комплекса, определяемых размерами поселенческих сообществ, может способствовать систематизации богатого и во многом противоречивого историко-этнографического материала.
В строгом географическом понятийном аппарате существует различение «сети расселения» и «системы расселения» [5]; наиболее решительное определение различий между ними состоит в том, что «Сеть включает все поселения территории, в том числе изолированные поселения. Система изолированные поселения не включает» [6]. Представляется, что самое понятие «изолированное поселение» может быть допустимо в экономической географии, с меньшим основанием – в географии социальной, а в этнокультурном отношении оно вообще не применимо. Поэтому далее в работе будут практически равноправно употребляться термины «сеть» и «система» населенных пунктов, хотя второй, как правило, связывается все-таки с представлениями о некоторой упорядоченности функционального характераS.
Объектом исследования является русское население южной части (земледельческой полосы) Западной Сибири как этнокультурная общность субэтнического порядка.
Предметом исследования является размещение русского населения Западносибирского региона как результат реализации этнокультурного комплекса в процессе освоения и заселения территории и как фактор функционирования и модификации этнической культуры.
Одним из оснований для изучения системы расселения русских старожилов Сибири (в пределах Западной Сибири) на моноисточниковой базе, характеризующей состояние данной системы на конец 50-х-середину 60-х годов ХIX в., является тот факт, что субэтнос (этнографическая группа) русских старожилов, начав свое формирование в конце XVI – начале XVII в. и развиваясь до второй половины ХIX в., к настоящему времени прекратил своей существование. Элементарный расчет максимально возможного естественного прироста (на уровне среднего для всей территории России-СССР, в котором все возраставшей по своему значению компонентой была ситуация затянувшегося демографического перехода в этносах Юга) за 100 лет – с 1870 по 1970 г.[7] показывает, что 1,5 млн. русского населения тогдашних Томской и Тобольской губерний могли вырасти самое большее до 4,2 млн. чел., что составляло бы менее 1/3 от населения территориально-административных образований, существовавших в последние десятилетия в границах указанных губерний. Фактически же – с учетом таких факторов, как:
- отсутствие традиции внутригрупповой эндогамии среди русских старожилов (конфессиональная эндогамия и земляческие предпочтения в условиях активизации миграционных процессов выступали факторами, стимулировавшими миксацию)S,
– повышенный социальный статус группы до первой четверти XX в. (пониженные темпы естественного роста высокостатусных групп являются бесспорным вневременным явлением)SS,
– депопуляционные процессы первой половины XX в., также связанные именно со статусным положением,
– удельный вес потомков русских старожилов в современном населении Западной Сибири может быть оценен в 15-20%. При этом остается совершенно проблематичным: какая часть физиологического потомства русских старожилов является реальным наследником соответствующего культурного комплекса? Исходя из этих соображений, я полагаю возможным рассматривать «русских старожилов Сибири» как историко-этнографическую категорию, если угодно – как «вымерший» (в культурном смысле) «народ» S. Середина – начало второй половины XIX в. являлись временем высшей точки развития этого субэтноса.
Целью исследования является определение реальных пространственных параметров функционирования этнической культуры русского населения Западной Сибири в начале второй половины ХIX в. Для достижения этой цели предполагается решить следующие задачи:
а) установление численности русского старожильческого населения в регионе Западной Сибири по состоянию на конец 50-х – конец 60-х годов ХIX в.;
б) выяснение основных черт размещения этого населения на территории региона в соответствии с административными границами (современными хронологическим рамкам исследования) и ландшафтно-природными зонами;
в) анализ распределения русского старожильческого населения между типами и видами населенных пунктов, определяемыми главным образом по размеру поселения;
г) установление закономерностей размещения этих населенных пунктов относительно друг друга, водных и сухопутных путей, городских центров.
Решение этих задач позволит определить пространственные рамки функционирования этнической культуры русского населения Западной Сибири в начале второй половины ХIX в.
Дополнительной и важной характеристикой этой культуры является русская топонимия региона. В ее анализе предполагается:
а) установить статистически наиболее распространенные модели образования географических названий, прежде всего названий населенных пунктов как в масштабах всего региона в целом, так и отдельных его территориальных подразделений;
б) показать возможности топонимических данных для получения дополнительной информации о направлениях миграционных потоков как на территорию Западносибирского региона из-за Урала, так и внутри региона;
в) предложить интерпретацию топонимической стратегии русских старожилов Западной Сибири в плане осознания ими себя особой общностью в составе великорусского этноса.
Территориальные рамки исследования соответствуют административным границам двух западносибирских губерний – Тобольской и Томской – по состоянию на конец 50-х годов ХIX века без Березовского и Сургутского округов. В современных государственных и административных границах это территория восточной и северо-восточной периферии Свердловской области, центральная и восточная части Курганской области, Тюменская область (без национальных округов), северная половина Омской области, Новосибирская, Томская и Кемеровская области, Республика Алтай, правобережье Иртыша в Восточно-Казахстанской области Республики Казахстан.
Историография проблемы.
Эпоху в построении географической парадигмы системы расселения составили труды В.П. Семенова-Тян-Шанского, особенно, конечно, его монография «Город и деревня в Европейской России» (1911). В XX в. основное внимание социо-географов привлекли проблемы урбанизации (применительно к Азиатской России следует отметить работы Р.М. Кабо, Л.Е. Иофе, В.В. Воробьева); что же до сельского расселения в России, то его аспекты были освещены в работах С.А. Ковалева, а в 80-е годы – Ж. А. Зайончковской. Современное сельское расселение в Сибири стало в 70 – 80-е годы XX в. объектом всестороннего исследования научного коллектива во главе с Т. А. Заславской.
Основоположником изучения истории русского сельского расселения был М. В. Витов. Сосредоточив свои интересы на территории Западного Поморья, он выполнил цикл работ по истории формирования сети поселений района в XV-XVII вв., итог которых подведен в его монографической публикации [8]. Одним из наиболее значимых результатов его исследований стала выработка концепции «гнездовой формы» расселения, связываемого с колонизационными процессами и этнокультурными особенностями различных по своему происхождению групп населения Русского Севера [9]. Позднее им же совместно с И. В. Власовой была представлена реконструкция состава поселенческой сети Западного Поморья вплоть до XVIII в. [10].
Одновременно с М. В. Витовым расселение на Русском Севере стал изучать А. И. Копанев. Расселение было только одной из сторон широкой проблематики демографической, экономической, социальной и культурной истории Севера, составившей круг интересов этого исследователя [11]. Однако уже в первой своей монографической публикации он осуществил опыт картографирования поселенной сети одного из районов Севера [12]. В позднейших его монографиях [13] поселения и их локальные системы являлись непременным предметом рассмотрения, как правило, в связи с социально-экономическим сегментом проблематики.
Хронологически работы М. В. Витова и А. И. Копанева не выходили за пределы XVII - XVIII вв. Расселенческие процессы ХIX в. стали предметом рассмотрения несколько позже, во всяком случае публикации по этому вопросы появляются уже в 70-е годы. Здесь прежде всего нужно назвать содержательную монографию П. А. Колесникова, представляющую собой уникальную попытку синтезировать исследование исторических процессов в обширном регионе на протяжении почти полутысячелетия [14]. В ней с вынужденной объемом книги краткостью представлена история формирования сети поселений вплоть до момента составления «Списков населенных мест» ( с. 72-124, в т. ч. о XVIII – ХIX вв. с. 104-110).
Комплекс фундаментальных работ в области исторической демографии и географии населения России XVIII – ХIX вв. выполнен В. М. Кабузаном. Ему, в частности, принадлежит единственное в современной литературе исследование, в котором демографические и миграционные процессы на территории России рассматриваются в этническом аспекте [15]. В определенном смысле итоговой может рассматриваться новейшая монография [16]. Ее содержание гораздо шире заявленного в названии, в частности, в ней содержится систематически организованный материал по соотношению естественного и механического прироста населения по отдельным регионам России, включая Западную и Восточную Сибирь, обобщен материал о переселениях в Сибирь первой половины ХIX в. с указанием мест выхода и размещения мигрантов и т. п. Сибирская тематика уже давно входила в круг интересов автора, давшего совместно с С. М. Троицким первые сводные очерки демографических процессов в Сибири XVIII – ХIX вв. [17]
Что касается исторической демографии Западной Сибири, то в ней капитальное значение сохраняет монография А. Д. Колесникова [18]. В ней дан максимально сжатый и в то же время высоко информативный очерк демографической истории региона преимущественно на протяжении XVIII в.; особое внимание при этом уделено внутренним переселениям. Специальному исследованию автор подверг проблему принудительной колонизации Западной Сибири, предложив методически обоснованную концепцию объективного расчета значения ссылки для формирования населения.
Основы научного изучения формирования системы русских поселений в Западной Сибири были заложены исследованиями П. Н. Буцинского [19], посвященными первым этапам этого процесса в начале XVII в. Г. Н. Потанин еще в середине XIX в. впервые опубликовал перечень населенных пунктов земледельческой полосы края по состоянию на середину XVIII в.; на рубеже XIX и XX вв. аналогичную работу выполнил Д. Н. Беликов, напечатав “ список населенных мест Колыванской области за 1782 г.” [20]. Спустя полвека разработку материалов по населенным пунктам XVII в. продолжили В. И. Шунков и З. Я. Бояршинова.
В двух монографиях В. И. Шункова, наряду с основными для автора проблемами хозяйственной, экономической и социальной истории, освещен и ранний этап процесса формирования в Западной Сибири сети русского аграрного расселения. Особенно подробно прослежена история появления первых слобод, деревень и сел в Верхотурско-Тобольском районе; при этом в более ранней работе приводятся интересные списочные данные о составе и названиях русских селений XVII в., а в позднейшей предпринята попытка картографически обобщить результаты реконструкции поселенных структур, выявляющая «очаговость» первоначального русского расселения и «привязку» крупных аграрных населенных пунктов к речной сети [21].
Монография З. Я. Бояршиновой заложила добротную основу изучения формирования населения и расселения в Приобье, показав, в частности, формы взаимодействия в этом процессе русского и нерусского населения района, способы сочетания индивидуального и коллективного начал в образовании аграрных поселений [22]
Разработка следующего этапа истории развития системы расселения в Западной Сибири, относящегося к XVIII в., началась позднее. Интересную попытку анализа локальной системы расселения можно найти в новаторской по многим направлениям работе М.М. Громыко [23]. Здесь на основании оригинальных источников (связанных своим появлением с актуальной для конца XVIII столетия разработкой комплексных «Топографических описаний») реконструирована сеть расселения в Тюменском уезде с указанием минимальных расстояний между соседствующими населенными пунктами. К сожалению, это направление историко-географических исследований не получило в дальнейшем развития в историографии.
Туринский и Тюменский округа на рубеже XVIII – ХIX вв. стали предметом исследования Л. М. Русаковой [24]. Хотя в задачи автора разработка проблем расселения с очевидностью не входила, однако данные по землепользованию, систематически приведенные на волостном уровне, а в отношении некоторых территориальных комплексов – и на поселенном, позволяют сделать определенные выводы относительно плотности населения. Данная работа представляет интерес также и в связи с достаточно редким в историографии относительно узким хронологическим интервалом, которым отграничен предмет исследования – в общем не более полувека. К сожалению, других региональных исследований, сосредоточенных на полном освещении хозяйственно-культурных и социокультурных проблем в пределах малого, сопоставимого с жизнью поколения временного отрезка, в сибиреведении нет.
Значительный вклад в исследование социоэтнической географии Западной Сибири внесли работы Н. А. Миненко. Особенно значительны результаты, достигнутые в изучении типологии, форм и размеров русской крестьянской семьи, с выделением субрегиональных и локальных вариаций [25]. Особый интерес для нашей темы представляет установленная Н. А. Миненко волнообразная динамика расширения и сокращения состава крестьянских семей. Так, к середине ХIX в. в западной части региона, в границах Тобольской губернии наблюдался заметный рост средней численности семьи (и соответствующее усложнение ее структуры), в то же время на востоке, в Приобье (Томская губерния) «крестьянская семья сокращается по сравнению с началом периода» (с. 73). При постоянном росте численности населения уменьшение средних размеров семьи вело к образованию новых дворохозяйств, которые либо увеличивали размеры существующих селений, либо образовывали новые населенные пункты. Таким образом, тенденция к минимизации размеров семьи проявлялась в активизации процессов хозяйственного освоения территории, а обратный процесс - концентрации населения в большие, сложносоставные семьи - соответствовал снижению активности процессов колонизации и расселения.
Обстоятельно изучено Н. А. Миненко русское население Обского Севера [26]. Хотя автор не ставила специальную задачу анализа также и расселения, однако фактически работа содержит достаточный материал для представления о размещении населения. При этом данная проблема рассмотрена в тесном переплетении с проблематикой особенностей хозяйственного уклада, социального и семейного строя «русских старожилов» Нижнего Приобья. Особая роль торговли, выступавшей «не только для купцов, но и для… представителей других сословных групп» «главным источником жизненных средств» (с. 70), определила, с одной стороны, крайне высокую концентрацию русского населения в городах Березове и Сургуте, а с другой - расселение относительно небольшими группами, относительно равномерно и, соответственно, на огромных расстояниях друг от друга, размещенных по всей протяженности долины Нижней Оби.
Наконец, Н. А. Миненко внесла весьма существенный вклад в изучение формирования системы расселения на территории современной Новосибирской области, введя в оборот, в частности, поселенные списки конца XVIII – середины ХIX вв. [27]
По обстоятельствам процесса размещения русского населения на смежной с Западной Сибирью территории бассейна Енисея есть содержательная монография Г. Ф. Быкони [28]. В центре внимания автора был сам процесс заселения территории, в котором сочетались все основные явления движения населения: общее смещение его в более южные районы, мероприятия властей по укреплению новых границ и размещении в регионе ссыльнопоселенцев, формирование населения горнозаводских поселков и судьбы этого населения после угасания горной промышленности и т. п. Особо выделены в работе расселенческие процессы на линиях трактов и в притрактовых зонах, а также в городах и пригородных ареалах. Ярко показана специфика расселения в северных, неземледельческих районах Енисейского края. В работе постоянно подчеркивается решающая роль старожилов в создании сети устойчивых поселений как на вновь колонизуемых, так и на относительно старозаселенных территориях. Учитывая, что в Приенисейской Сибири миграционный компонент населения был гораздо значительнее в сравнении со старожильческим, чем в более западных районах, вывод о решающей роли старожилов в формировании системы расселения оказывается значимым не только для данного региона, но и тем в большей мере - относительно Западной Сибири.
Содержательный очерк процесса формирования населения Восточной Сибири от начала русской колонизации и до XX в. представляет собой монография В. В. Воробьева [29]. Работа выполнена в жанре историко-демографического исследования; соответственно, в ней обеспечено сквозное освещение четко определенного круга проблем географии населения на всем временном интервале. В поле зрения автора постоянно находятся такие ключевые вопросы, как абсолютные и относительные размеры миграции, половой и возрастной состав населения, темпы естественного прироста. Большой интерес представляет районирование территории Восточной Сибири по состоянию на середину ХIX в., осуществленное по демографическим критериям [30]. Необходимо отметить как несомненное достоинстве данного исследования тот факт, что в нем по одной программе анализируется движение и размещение как русского, так и нерусского населения региона.
Недавно опубликована новая работа И. В. Власовой, содержащая очерк развития расселения в Вологодской губернии/области с XII по XX в. [31]. Продолжая многолетние труды автора по реконструкции исторических форм расселения на Русском Севере и, отчасти, в Сибири [32], эта работа интересна также представлением поселений и их систем как реальной среды функционирования народной культуры, прежде всего, как физической основы общения. Надо отметить, что вообще для работ И. В. Власовой характерна ситуация методического поиска. Высокую результативность использования историко-географических методов и картографирования культурных явлений на близком к обсуждаемому в данной работе материале демонстрирует ее монографическое исследование традиций сельскохозяйственных технологий на Русском Севере и в Западной Сибири [33].
По истории начального этапа формирования сети расселения на Алтае (в широком смысле слова) значение сохраняет монография Ю. С. Булыгина [34], ограниченная хронологическими рамками XVIII в. Последующие этапы развития поселений в крае (вплоть до второй половины XX в.) стали компонентами системного этнографического изучения русского населения региона, осуществленного В. А. Липинской [35]. Ею же выполнены интересные исследования по этногеографическому изучению русских поселений Притоболья, а также специализированная разработка историко-культурного содержания такого специфического типа населенных пунктов, как «заимка». Исследовательская программа В. А. Липинской включает, как правило, анализ источниковых данных по параметрам размеров и людности населенных пунктов, их расположения относительно гидрографической сети и сети сухопутных коммуникаций, а также топонимический аспект расселения.
Обстоятельно освещен процесс русской колонизации территории Томской области, в первую очередь благодаря комплексному исследованию размещения, демографии и хозяйства русского и нерусского населения, предпринятому Н. Ф. Емельяновым [36]. Единицей исследования автором была принята волость, однако анализ доведен в большом числе случаев до населенных пунктов, с выяснением их возникновения, источников и динамики демографического роста, влияния выселений и приселений, в том числе ссыльных и т. д. В то же время необходимо отметить, что первая половина – середина ХIX в. пользовались заметно меньшим вниманием автора, чем XVII – XVIII вв., хотя табличные приложения, как правило, имеют своими заключительными столбцами данные из СНМ. Вопрос о системе расселения в конкретном смысле этого термина остался за пределами интересов автора.
В последние годы разработка демографической и, соответственно, расселенческой истории русского населения Западной Сибири значительно продвинулась вперед по двум направлениям. А. Р. Ивониным тщательно разработана социально-демографическая сторона процесса городообразования в регионе, в том числе и в первой половине ХIX в. [37] Ценность этой работы существенно повышается, во-первых, представлением западносибирского города на демографическом фоне аграрного расселения, а во-вторых, наглядной демонстрацией методов анализа противоречивой источниковой информации.
С другой стороны, наметилась тенденция строго локальных по предмету исследований: в масштабах волости [38] и даже отдельных аграрных поселений [39]. В этих работах населенные пункты предстают во всей полноте своего реального хозяйственного, социального и культурного функционирования на уровне отдельных семей и индивидов.
Нельзя не отметить новаторскую во многих отношениях работу Н. Д. Зольниковой, впервые осветившую, в частности, географический аспект этноконфессиональной ситуации в среде русского населения Западной и Средней Сибири в XVIII в. [40]
Топонимические исследования в России традиционно сосредоточивались на реконструкции этноязыковой истории. Преимущественное внимание при этом обращалось на этимологизацию и историко-этнической интерпретацию субстратных элементов корпуса географических названий. Эта характеристика полностью приложима к топонимике Западной Сибири, изучавшейся во второй половине XX в. научными коллективами двух центров – Томского, связанного с именем А. П. Дульзона, – и Свердловского, руководителем в котором выступал А. К. Матвеев. Итогами исследований, как правило, оказывались более или менее полные «Словари», в которых основным компонентом каждой словарной статьи выступает этимологическое толкование происхождения слова, ставшего географическим названием. Общим правилом региональных топонимических изысканий оказывается повышенное внимание к субстратным компонентам топонимической системы или к аборигенной топонимии.
Монографические исследования русской топонимии Западносибирского региона выполнены И. А. Воробьевой, проанализировавшей русский топонимический суперстрат как в структурном, так и в историко-генетическом аспектах. Ее работы основаны на двух принципах: русская топонимия Западной Сибири анализируется как развертывающийся во времени процесс, при этом названия рассматриваются в качестве компонентов топонимической системы, сближающейся с известным понятием «историко-этнографической области», причем топонимическая система может выступать как существенным интегрирующим фактором, так и выразительным признаком территориальной культурно-языковой общности [41] .
Современное состояние вопроса русского расселения в Западной Сибири резюмируется его освещением в обобщающих трудах 80-х – 90-х годов XX в. В обобщающем издании начала 80-х годов «Крестьянство Сибири в эпоху феодализма» [42] ровно 1/4 часть книги (с. 354-476) занимает раздел «Быт, культура и общественное сознание крестьянства», посвященный проблемам исторической этнографии. Несколько страниц уделено расселению (с. 366-374), при этом итоговой (в соответствии с хронологическими рамками издания) ситуации первой половины ХIX в. отведено 1,5 страницы (373-374). Если применительно к XVIII в. приводятся достаточно систематичные сведения о размерах населенных пунктов с учетом внутрирегиональных различий, то применительно к ХIX в. на эту тему говорится лишь: «К середине ХIX в. в Сибири преобладали крупные поселения» (с. 373). Что значит «крупные», как понимать «преобладали» (по своей численности или по численности проживающего в них населения?) – остается не проясненным.
В вышедшем годом раньше сводном труде «Этнография русского крестьянства Сибири. XVII – середина ХIX в.» наблюдается та же диспропорция между объемами текста, посвященного первым столетиям истории аграрных поселений в Сибири и первой половине ХIX в.: последнему периоду в главе «Русские сельские поселения Сибири» отведено всего 8 страниц из 45; из них не менее 3 страниц занимают таблицы, основанные главным образом на СНМ, и копии планов селений. В итоге сельское расселение в Сибири определено как «зона плотного и компактного расположения русских сельских населенных пунктов» (с. 96-97), что, как представляется, несколько преувеличивает результаты «старожильческого» этапа освоения края. Основные выводы и конкретные наблюдения из «Этнографии русского крестьянства Сибири» были перенесены в фундаментальный труд «Русские» из серии «Народы и культуры» [43].
Обобщающие труды последних десятилетий наглядно показывают недостаточность знаний о расселении «русских старожилов» в ХIX в. При этом нельзя не отметить несомненного прогресса в освещении проблем расселения именно за 70-е – начало 80-х годов. Вышедшая в начале этого периода книга «Русские старожилы Сибири» вообще расселение русских в Сибири не освещала, ограничиваясь очерком заселения края до конца XVIII в. (ХIX в. освещен только в связи с заселением Забайкалья и Приамурья) [44].
Большинство фундаментальных сибиреведческих трудов (В. И. Шункова, А. А. Кондрашенкова, В. Н. Шерстобоева, М. М. Громыко и т. д.), созданных за последние полвека, не выходят своими хронологическими гранями за тот же конец XVIII в., и только немногие авторы (А. Д. Колесников, Н. Ф. Емельянов) привлекали материалы за самые первые десятилетия ХIX в., сосредоточивая в то же время свое внимание на анализе процессов XVIII в. Неудивительно, что в «Этнографии русского крестьянства Сибири» к расселению и поселениям ХIX в. относятся только 14 сносок из 126, из них только три отсылают к современной научной литературе (с. 101), что, как замечает Н. А. Горская, точно отражает тот факт, что «…проблема до 80-х годов почти не рассматривалась». [45]. В этих условиях неточности и приблизительности оказываются печальной неизбежностью.
Отставание этногеографической «русистики» от потребностей науки подчеркивается тем обстоятельством, что по расселению тюркоязычного населения земледельческой полосы Западной Сибири фундаментальное исследование выполнено еще два десятилетия назад [46]. В частности, применительно к концу XVIII – первой половине ХIX в. вопрос о размещении сибирских татар разработан на поселенном уровне с анализом этногруппового состава тюркского населения.
Таким образом, расселение «русских старожилов Сибири» в наименьшей степени изучено как раз на материалах середины ХIX в. В результате объективные пространственные характеристики формирования региональных и субрегиональных вариантов этнокультурного комплекса остаются не вполне проясненными. Отчасти восполнить этот пробел в основаниях историко-этнографических исследований по наиболее многочисленному и активному в ХIX в. этносу Западносибирского региона – цель предлагаемой вниманию работы.
Источники. В соответствии с поставленной задачей изучения системы расселения русского субэтноса в Западной Сибири на этапе максимального развертывания данной этнографической группой своих социокультурных потенций в основу исследования был положен один источник: опубликованные в 60-е – 70-е годы ХIX в. «Списки населенных мест Российской империи» (далее – СНМ) по Тобольской (т. LX) и Томской (т. LXI) губерниям. В данном издании, осуществленном под общим руководством П.П. Семенова Тян-Шанского, по единой программе, разработанной П. И. Кёппеном [47] в максимально компактной табличной форме представлены сведения о всех известных администрации постоянных местах обитания русского и «инородческого» населения. Соответственно, в источнике не содержится сведений о неоседлом населении, т.е., применительно к Западносибирскому региону, о размещении кочевых скотоводов в степи и Горном Алтае, а также оленеводов в тундре и северной тайге.
СНМ опирались на результаты последней, X ревизии, проведенной в России в 1858 г., однако при подготовке к изданию учитывались данные так называемого «полицейского учета» населения (соответственно и мест его обитания) за позднейшие годы. В текстовой части СНМ по обеим западносибирским губерниям приводятся статистические сведения за середину 60-х годов, сравнение которых с итогами расчетов по табличной части изданий показывает, что в СНМ Тобольской губернии сведения о населении относятся к 1868 г. [48], в то время как в СНМ Томской губернии читаем: «…цифра нашего списка – 673629 д. об. п., которую мы относим к 1858 г.…» [49]
Однако остается не вполне ясным – с какой степенью систематичности вносились поправки в статистические сведения об отдельных населенных пунктах в табличной, основной части источника. Складывается впечатление, что здесь приходится иметь дело со значительными различиями между материалами, относящимися к разным округам, а также более мелким административным единицам – участкам и волостям. Разумеется, этот вопрос может и должен быть рассмотрен специально (в рамках, скорее, не этнографии, а исторического источниковедения), однако пока для решения поставленных задач представляется достаточно точным датировать данные о числе дворов и жителей в поселениях (а также и о существовании самих населенных пунктов, разумеется) концом 50-х – серединой 60-х годов ХIX в.
Основными принципами классификации населенных пунктов для составителей СНМ были их административная принадлежность (губерния, округ, участок – там, где эти последние административные единицы существовали; только в виде исключения и несистематично приводятся данные о принадлежности к волости, что, конечно, резко сужает возможности использования и интерпретации источника, особенно на фоне массового применения понятия «волости» в краеведческих, в том числе этнографических работах ХIX в.), а на втором месте – положение в сети сухопутных (по преимуществу) коммуникаций. При этом классифицировались и сами дороги: «почтовый тракт». «коммерческий тракт», «проселочная дорога» – причем последнее понятие применялось вовсе не к «проселкам» в современном понимании, а к весьма протяженным (сотни верст) дорогам, не входившим в сферу компетенции администрации (поддержание в эксплуатационном состоянии трактов почтового и коммерческого значения организовывалось местными властями посредством налогового обложения и/или трудовой мобилизации податного населения).
В пределах каждого участка вначале описывались селения по представлявшемуся наиболее важным на данной территории тракту, затем – расположенные справа от него, наконец в завершение – находившиеся слева. По крайней мере трактовые селения располагались в СНМ строго по удаленности от некоторого центра – губернского или окружного города; селения по сторонам тракта также преимущественно перечисляются по нарастанию данного расстояния, хотя специфика положения на местности и приводила во многих случаях к отступлению от этого правила (благодаря таким отступлениям вырисовываются локальные подсистемы расселения, явно связанные с никак не упомянутыми в источнике дорогами местного значения). По завершении описания населенных пунктов в зоне одного тракта СНМ переходит к другому тракту в пределах того же участка, далее – к третьему и т.д. по мере снижения (официального) значения данных сухопутных дорог.
В северных округах – в пределах рассматриваемой территории это Туринский, Тобольский и Томский округа – вводится понятие «водного тракта», совпадающего, естественно, с течением реки (Тавды, Оби, Иртыша), причем схема распределения селений между «находящимися на тракте» и «справа» и «слева» от него сохраняется, хотя носит уже более чем условный характер: расположенными непосредственно на таком «водном тракте» считались селения, в которых размещались «почтовые/земские станции», прочие селения, также выходившие к берегам водной магистрали, описывались уже как расположенные «справа» или «слева» от тракта.
Наконец, если в пределах участка обнаруживались территории, связь населенных пунктов на которых с какой-либо дорогой оставалась неясной, составители СНМ описывали их общей массой по привязке к некоторой местности, реке, озеру и т.п., сохраняя тем не менее поверстные расстояния до окружного города и участковой квартиры.
Информационный блок по населенным пунктам содержит сведения о названии (с вариантами, в источнике они приводятся в скобках; максимально известное их число применительно к одному селению достигает 5), типе (слобода, село, деревня и т.п.), принадлежности (казенное, заводское, владельческое, инородческое) селения. Обязательно указание водоема, а иногда и нескольких (основная река/речка и ее малый приток; речка и озеро и т.п.), при котором находится селение, вплоть до «ключа», «колодца» или даже «болота».
Каждому населенному пункту сопоставлены два расстояния: от окружного города и участковой квартиры; разумеется, точность измерения этих расстояний была различной: по-видимому, полного доверия заслуживают расстояния по почтовым трактам, а с другой стороны, должны восприниматься как чисто приблизительные расстояния, измеренные до находящихся вдали от трактов селений. В первом случае точность приводимых данных повышается до 1/4 версты (особенно, конечно, в пригородных зонах), во втором – снижается до десятка верст (очень показательно, например, явно повышенное количество «круглых» расстояний, т.е. чисел, оканчивающихся на «0», приписанных населенных пунктам южной, рудно-алтайской части Бийского округа).
Собственно населенный пункт описывается СНМ числом дворов, числом жителей – мужского и женского пола отдельно, общего итога населения не приводится. В слободах и селах обязательно указывается наличие церкви (иногда двух); на линиях Московского тракта и некоторых других почтовых трактах указано размещение почтовых (земских) станций. Несистематично приводятся сведения о расположении волостных правлений; еще более случайны (хотя по некоторым административным единицам выглядят довольно полными) данные о наличии в селении промышленных и торговых заведений, образовательных и медицинских учреждений.
Таким образом, СНМ содержит обширную информацию о размерах и реальном (а не рассчитанном по прямой условной линии на карте) взаимном расположении населенных пунктов в сетях расселения мезо- и микрорегионального масштаба (округах и их участках). Богатый материал приводится источником по ойконимии и гидронимии региона. Главным достоинством СНМ является синхронное описание по единой программе всех населенных пунктов региона, предоставляющее возможность изучать именно региональную систему расселения. Разумеется, как всякий сводный корпус статистической информации, СНМ содержит значительное количество неверных и просто ошибочных данных (включая простейшие и совершенно понятные опечатки, особенно в числовом блокеS).
В «Списке населенных мест» Томской губернии есть заметные пропуски. Так, в перечне населенных пунктов Томского округа отсутствуют все три селения обских (или орских) чатов: Акбалык, Таган и Юрт-Ора [50]. Очевидно, это побочный результат недавних административных преобразований в районе: места поселения чатов на Оби оказались на «стыке» недавно (в 1857 г.) проведенных границ 1-го, 2-го и 4-го участков округа и не вошли ни в один из участковых поселенных перечней. Еще более загадочно отсутствие в списке селений Бийского округа д. Краснощековой на верхнем Чарыше. Все прочие селения района: дд. Трусова, Харлова, Капова, Верх-Камышенка и проч. - в «Списке» присутствуют, а Краснощековой , основанной еще в 1748 г. [51] нет.
Однако в первичных материалах (например, ревизских) ошибки также содержатся, а трудоемкость их сбора, не говоря уже об утрате к нашему времени огромной их части, делает самую перспективу выработки общего представления о системе расселения в регионе на какой-то момент времени при опоре исключительно или даже преимущественно на первичные архивные источники совершенно недостижимой [52].
Низкое качество материалов ревизского учета, включая непосредственно первичные документы – «ревизские сказки», отмечалось всеми сколько-нибудь заинтересованными современниками. При этом ситуация не менялась (по крайней мере, качественно) в зависимости от степени населенности, устойчивой оседлости жителей той или иной территории. В этом смысле весьма показательно аргументированное предостережение А. Л. Перковского от переоценки полноты и достоверности ревизских данных, основанное на анализе демографической статистики по Киевской губернии, т. е. региону, находившемуся в прямо противоположном Сибири положении по численности, плотности и оседлости населения, обеспеченности администрации всех уровней квалифицированными кадрами [53].
Ю. В. Кожухов, напомнив, что «статистический материал который сохранился от первой половины XIX в., не отличается ни точностью, ни единообразием», обратил внимание на отсутствие в массовых статистических источниках ХIX в. надежной информации об этническом составе, а тем более происхождении региональных и локальных групп сибирского крестьянства [54].
Табличной части СНМ предшествует текстовая, содержащая общий очерк географии, демографии (включая сведения об этническом составе населения), управления и хозяйства данной губернии (вплоть до уровня цен на основные виды товаров). Эта часть носит более выраженный аналитический (исследовательский) характер и учитывается в основном как элемент историографии вопроса.
«Списки» 60-х годов интересны тем, что фиксируют положение дел в довольно краткий исторический момент, когда сибиряк-старожил, судя по описаниям современников, стал уже четко выделяемым на уровне культурных отличий субэтническим типом, а массовые переселения еще не начались. Основное внимание при анализе содержания источника предполагается уделить реконструкции субрегиональных поселенческих систем. В этом отличие предлагаемого мною подхода к источнику от методов, примененных к нему В.А. Липинской, давшей образцовую обработку статистического материала «Списков» для обобщенной характеристики расселения русского крестьянского населения Сибири [55]. Анализ местных систем расселения позволит конкретизировать чисто географические аспекты размещения русского населения Сибири, выявить как общие черты, так и локальные особенности пространственного компонента культуры субэтноса.
Методы исследования. В работе в основном применялся типологический метод, в меньшей мере – элементы сравнительного и компонентного методов. Из методического арсенала социально-экономической географии использовались методы классификации и районирования. Разработка топонимической проблематики осуществлялась по преимуществу средствами классификации, формантного анализа и метода топонимических ареалов.
Новизна работы и ее практическая значимость. Впервые подвергнут сплошному статистическому анализу массив демографической, географической и топонимической информации, содержащийся в «Списках населенных мест». Полученные результаты значительно уточняют существующие представления о численности и размещении русского населения региона, преобладающих типах населенных пунктов, размещении населения относительно гидрографических объектов, в дорожной сети и относительно городских центров. Впервые проанализированы основные черты топонимии региона на узком хронологическом интервале середины ХIX в. Представленный в диссертации материал может быть использован в обобщающих трудах по истории заселения и освоения Сибири, формированию на ее территории субэтноса русских сибиряков-старожилов, а также в краеведческих изданиях и работах по географии населения.
Структура работы. Работа состоит из Введения, трех глав, Заключения и списка использованной литературы.
Глава I. Русское население Сибири как субэтническая общность
Существенным для нашей темы вопросом оказалась интерпретация содержания термина «субэтнос». В этнографической науке пока нет устоявшейся системы понятий, характеризующих фактически наблюдаемые структурные подразделения этноса. Употребляются три термина: «этническая группа», «этнографическая группа» и «субэтнос», для единообразия номенклатуры именующийся также «субэтнической группой».
Разработка этнографической таксономии до недавнего времени шла по двум преобладающим направлениям: исторические формы этноса и метаэтнические общности [56]. Внутреннее структурирование этносов стало предметом внимания только в последние десятилетия. Так, еще в начале 80-х годов С. И. Брук воздерживался от самого словоупотребления «субэтнос», говоря только об «обособленных группах» и «этнографических группах», в том числе и в составе русских [57]. В известной книге Н. Н. и И. А. Чебоксаровых понятие «субэтнос» уже появляется, но только как синоним «этнографической группы»: «Территориально-культурные подразделения народов обычно называют «этнографическими группами» или «субэтносами»; ...Северные и южные великорусы — это только основные этнографические и вместе с тем диалектологические группы русского народа. Внутри каждой из них можно выделить еще несколько характерных этнографических групп меньшего масштаба, также обладающих специфическими культурно-бытовыми особенностями. Такими этнографическими группами второго порядка являются, например, поморы.., или казаки...» [58].
Интересно, что в книге Чебоксаровых тема самосознания в связи с внутриэтнической таксономией вообще не затрагивается. Напротив, в учебнике под редакцией Ю. В. Бромлея и Г. Е. Маркова, где мы также встречаем формулировку «Многие этносы,.. нередко сами состоят из …этнографических групп или субэтносов», самоназвание и «двойственное самосознание» оказываются атрибутом «этнографических групп» [ [59].
Показательно, что в обширной статье «Теория этноса» в «Своде этнографических понятий и терминов» проблема внутриэтнической структуры только затронута в буквально единственном абзаце [ [60]. Однако в одном из томов той же серии, вышедшем в свет уже в 90-е годы XX в., понятие «этноконфессиональная группа» как разновидность «этнической группы» оказалось вынесенным в словник [ [61].
Фактически до самого последнего времени сохраняет свое значение оценка ситуации, данная Ю. В. Бромлеем еще в 80-е годы прошлого века: «…существующие типологизации этнических общностей обычно ограничиваются лишь указанием на основные последовательно сменяющиеся типы этноса, оставляя, как правило, в тени вопрос о всем многообразии его одновременно существующих разновидностей.» [ [62].
Самим Ю. В. Бромлеем была предложена достаточно стройная система иерархических понятий «суперэтнос – этнос – субэтнос – микроэтническая единица (этнофор)», в которой субэтносы занимают «промежуточное положение между микроэтническими единицами и этносами», причем «их существование связано с осознанием /разр. моя - В.К./ групповых особенностей тех или иных компонентов культуры». Далее Ю. В. Бромлей подробно обосновывал необходимость различения между «этническими» и «этнографическими общностями», придавая особое значение тому, что «этнографическая общность» «обычно не осознается людьми, составляющими ее, т. е. не обладает самосознанием», а потому подчеркивая «…возможность выявления подобных общностей главным образом путем специального этнографического исследования» [ [63].
Представляется весьма интересным предложение Л. И. Шерстовой различать «этническую» и «этнографическую» группы по их месту и роли в этноэволюционных и этногенетических процессах: «… этнографическая группа — новообразование, достаточно гомогенное; часть уже сформировавшегося этноса (народности, нации), в силу ряда причин — географических, политических, религиозных и пр. — приобретшая специфические культурные особенности. Этническая группа — новообразование, изначально полиэтничное, гетерогенное; в результате действия тех же факторов оно достигает устойчивой целостности и отличается от исходных этносов культурной спецификой; имеет тенденцию, направленную на формирование самостоятельного этноса» [64]. Как видим, здесь полностью снимается противопоставление «этнического» – «этнографическому» по параметру самосознания, зато вводится параметр динамики этноисторического процесса. Стоит обратить внимание на то, что определения, данные Л. И. Шерстовой, находятся в резком противоречии с определениями, например, того же Ю. В. Бромлея, у которого «этническая группа» ассоциируется с «осколками» этноса, к тому же попавшими в среду, чуждую для них не только в языковом или культурном, но и антропологическом (расовом) отношении [ [65].
В энциклопедическом издании «Народы России» понятиям, связанным с внутриэтнической структурой, даются уже достаточно развернутые определения: «СУБЭТНИЧЕСКАЯ ГРУППА, общность людей, составляющая часть этноса, занимающая компактную территорию и обладающая в силу этого культурной и языковой спецификой и элементами общего самосознания этнического. С. г. образуются вследствие неполной консолидации этноса (напр. эрзя и мокша в составе мордвы) или в результате сепарации, напр. при миграциях части этноса (напр. рус. поморы) ее обособление может сопровождаться изменением хозяйственной деятельности (напр. у поморов), социального статуса (казаки) и т.п. В ходе консолидации этноса С. г. может утратить свое самосознание, т.е. превратиться в этнографическую группу и в дальнейшем исчезнуть как, например, большинство родо-племенных образований у сибирских народов, либо обособиться в самостоят. этнос (напр. группа юкагиров чуванцы)».
Как видим, данное понятие здесь отличается от «этнографической группы», определяемой следующим образом: «ЭТНОГРАФИЧЕСКАЯ ГРУППА, локальное подразделение этноса, отличающееся языком (диалектом говором) и отд. компонентами культуры, но не имеющее своего самосознания этнического. Напр., Э. г. в составе русских. Э. г. обычно возникают при сильном расширении территории этнической, вызывающем у разл. групп культурную специфику. Они часто бывают также остатком не до конца исчезнувших субэтнических групп. В дальнейшем Э. г. могут приобрести этнич. специфику и превратиться в субэтническую группу, напр., русскоустьинцы и марковцы в Сибири, казаки, поморы и др.» Добавим также определение в том же издании содержания понятия «этническая группа»: «ЭТНИЧЕСКАЯ ГРУППА, 1) То же, что субэтническая группа; 2) Часть этноса, отделившаяся от него в результате миграции, но сохраняющая прежнее самосознание и частично культуру, напр., немцы в Казахстане, латыши, эстонцы, литовцы в Сибири и др. Они иногда наз. также территориальными группами; 3) Иногда Э. г. наз. метаэтнические общности» [ [66].
Очевидно, что жестко иерархического отношения между понятиями «субэтническая группа», «этническая группа» и «этнографическая группа» в данном комплексе определений нет; напротив, внимание акцентируется на переходах между тем или иным способом определяемыми общностями этнокультурного характера. Единственное достаточно «сильное» (в логическом смысле) различение осуществляется по линии наличия/отсутствия «этнического самосознания». Любопытно, что в определении «субэтнической группы» этот компонент оказывается географически детерминированным: «занимающая компактную территорию и обладающая в силу этого /разр. моя - В.К./ … элементами общего самосознания этнического». Отмечу, что Ю. В. Бромлей предлагал различать среди самоназваний некоторой общности собственно этнонимы и топонимы, понимая под последними случаи, «когда самоназвание группы восходит к наименованию территории, на которой она проживает» [ [67].
Мне кажется необходимым особо подчеркнуть, что в обращении этнографической науки к проблеме внутриэтнической структуры особую роль сыграли труды Л. Н. Гумилева. Уже в первых работах этапа экспликации и пропаганды своей теории этничности (60-80-е годы XX в.) Л. Н. Гумилев поставил вопрос об исторически изменчивых формах внутриэтнической структуры и конструктивной роли этих форм в процессе этногенеза (в понимании автора) [ [68]. В сжатом виде содержание понятия «субэтнос» по Л. Н. Гумилеву раскрывается так: «СУБЭТНОС – этническая система, выделяющаяся внутри этноса своим стереотипом поведения и противопоставляющая себя окружению на основе взаимной комплиментарности составляющих ее членов. С. — этнический таксон рангом ниже, чем этнос. Наличие разнообразных С — важный признак устойчивости этноса, так как С. делят между собой функции, находясь в отношениях симбиоза. Путем неантагонистического соперничества С. делают внутреннюю структуру этноса наиболее гибкой, не нарушая его единства. В процессе этногенеза С. возникают и рассасываются (в той или иной степени безболезненно), сменяясь другими... С. могут выступать в весьма различной форме — как этнографические группы, живущие на определенной территории, как сословия, как конфессиональные общины и т.д., но критерием их выделения всегда служат поведенческие особенности и противопоставление окружению при сохранении принадлежности субэтнических групп к тому или иному этносу» [ [69].
Концепция субэтничности, предложенная Л. Н. Гумилевым, решительным образом отличается от всех других разработок в этом направлении прежде всего тем, что настаивает на обязательности внутренней многоуровневой структуры каждого этноса, относя «упрощение структуры этноса» к завершающим фазам его исторического пути. Нетрудно видеть, что за пределами концепции Л. Н. Гумилева возникновение и существование внутриэтнических подразделений описывается преимущественно как случайностный процесс, производный от масштабов пространственного ареала этноса и/или от локальных взаимодействий с незакономерно оказавшимися внутри или на границах этого ареала иноэтничными общностями. Кроме того, в субэтническом концепте Л. Н. Гумилева обязательной компонентой является динамика этноисторического процесса.
Эти принципиальные особенности понятия «субэтнос» у Л. Н. Гумилева могут оказаться перспективными для дальнейших разработок данной проблемы (на что, как представляется, указывает упомянутая выше различительная дефиниция Л. И. Шерстовой «этнической» и «этнографической» групп). Разумеется, при этом следует извлекать из построений Л. Н. Гумилева их рациональное содержание, отсекая издержки и «перегибы», в большой мере компрометировавшие гумилевскую теорию этничности в глазах научного сообщества. Далеко не случайно, что В. И. Козлов счел возможным и необходимым указать даже в предельно сжатом терминологическом словаре к «Народам России» на Л. Н. Гумилева (кстати, вместе с Ю. В. Бромлеем) как сторонника «теории панэтничности» [70], действительно, представляющейся избыточно расширительной, особенно применительно к Новому времени.
Таким образом, положение с разработкой проблематики внутреннего структурирования этноса может быть охарактеризовано как довольно далекое от завершенности и общепризнанности. Это обстоятельство позволяет мне предложить свое понимание сути данного вопроса.
«Субэтнос» – закономерно и объективно возникающая и развивающаяся общность этнокультурного характера, представляющая собой некоторую часть этноса. Таксономически «субэтнос» занимает следующую позицию вслед за собственно «этносом». Подчеркну, что в моем понимании субэтническая структура охватывает весь этнос, так что не может быть ни одного человека, принадлежащего к некоторому этносу, который не являлся бы одновременно членом одного из структурных субэтносов. Обособление субэтносов происходит не по принципу «часть и целое», а как часть целого против другой части того же целого.
Основания для обособления субэтносов исторически изменчивы. Однако представляется несомненным, что базовым компонентом каждого субэтноса является некоторый вариант того хозяйственно-культурного типа, который в своем обобщенном, идеальном виде выступает как характерный этносу в целом. Вариативность хозяйственно-культурного типа определяется рядом факторов, в числе которых и географический, и биоклиматический, и демографический, и экономический, и политический, и конфессиональный. В разное время и в разных местах ведущим может оказываться то один, то другой из факторов.
Различия субэтносов в хозяйственно-культурном типе, разумеется, не могут иметь кардинального характера; когда же они на деле становятся существенными, происходит становление и оформление нового этноса на базе одной или нескольких субэтнических общностей. Этнокультурные различия на субэтническом уровне не проявляются в резких, граничных скачках. Напротив, не только между ареалами (в том числе географическими) субэтносов лежат зоны «этнокультурной неопределенности», но и сами эти ареалы в значительной, а иногда и большей своей части представляют зоны смешения элементов и компонентов культурных и языковых диалектов.
Однако у каждого субэтноса непременно есть «ядро», которое в максимально выраженной, концентрированной форме является носителем специфического культурного комплекса, присущего данному субэтносу. «Ядро субэтноса» иногда может быть географически локализовано, однако, как кажется, в большинстве случаев оно «рассредоточено» по всему субэтническому ареалу. Носителями субэтнической культурной специфики выступают малые группы, как правило, обладающие повышенным социальным, экономическим и/или идеологическим (религиозным) статусом. Именно авторитетность представителей таких групп в глазах населения (или части его) некоторой территории, а не абстрактное «самосознание» является фактором объединения в субэтническую общность.
Пространственно выраженная ареальность субэтносов характерна доиндустриальной эпохе. С переходом к машинному производству, распространением механического транспорта, а главное – превращением человека в произвольно перемещаемый фактор производства, приравненный в этом отношении к прочим вещественным факторам последнего и имеющий такую же товарную форму, – субэтносы теряют в значительной мере свою пространственную определенность и модифицируются в мозаично и дисперсно размещающиеся на этнической (для данного этапа, скорее, национальной) территории общности социокультурного характера. Различия в хозяйственно-культурном типе превращаются в различия в экономическо-культурном типе, определяемые государственно санкционированным статусом, уровнем и формой доходов, характером профессиональной деятельности и соответствующей ей образовательной подготовки и т. д.
Однако субэтносы и на данном этапе не тождественны классам; классово определенные группы выступают опять-таки в качестве «ядер» субэтносов, причем факторы, определяющие авторитетность и референтность «ядерных групп» не могут быть сводимы к одним только экономическим, хотя последние в данную эпоху и превалируют над всеми прочими [71].
В середине ХIX в. субэтносы обладали еще, как представляется, пространственной определенностью. В связи с этим их названия (закономерно – экзоэтнонимы) в значительной степени были обоснованы топонимически. В частности, одним из таких топонимически (частично) именованных субэтносов русского (великорусского) этноса был субэтнос «русских старожилов Сибири» (в обыденном словоупотреблении использовавшийся в сокращении: «старожилы», «сибиряки»).
Наличие двух относительно кратких, но чрезвычайно содержательных историографических обзоров появления этнонима «сибиряк/старожил», наполнения его этнографической реальностью и современного состояния вопроса [72] избавляет меня от необходимости освещать здесь этот вопрос специально. Отмечу лишь, что в интересе к проблеме «старожилов Сибири» как этно- или социокультурного феномена прослеживаются два периода подъема, разделяемые длительным интервалом, в продолжение которого тема специально не обсуждалась, и даже самый термин почти не употреблялся.
Первый период начался еще в 30-х годах ХIX в., однако тогдашняя особность сибиряка понималась и преподносилась (П.А. Словцовым – в науке, каковой она тогда была, а довольно многочисленными беллетристами – в изящной словесности) больше как экзотизм. Поэтому реально, на социокультурном уровне проблема старожильчества выдвинулась только ближе к концу ХIX в., что было несомненно связано с развернувшимся тогда совершенно объективным процессом оформления этносов в нации, в том числе русского этноса – в русскую нацию. Поскольку этот процесс фактически упразднял субэтническое структурирование в его исторически предшествовавшей форме, то интерес к старожилу повышался на фоне весьма быстрого стирания ранее бывших существенными различий между зауральским и доуральскими русскими субэтносами. Понятно, что в этих условиях «старожил-сибиряк» стал все более и более рассматриваться как носитель пережиточных, архаических форм культуры – в хозяйстве, семейном строе, религии и т. п., а сами эти пережиточные (или полагавшиеся таковыми) формы стали критерием выделения «старожила» в стремительно разраставшемся населении Сибири.
При возможном переходе дискуссии с публицистического на собственно научный уровень могла бы быть поставлена историко-этнографическая проблема, однако по совершенно объективной слабости тогдашней этнографии, бросавшей все свои небольшие силы на изучение «еще живой старины», такая ориентировка была неактуальной.
Тем более не способствовал изучению проблемы формирования, существования и исчезновения регионального субэтноса социо-политический климат в России (СССР) в 20-х – 80-х годах прошлого, XX в., в большой степени формировавшийся под лозунгом единства и «монолитности» наций, в том числе и русской.
В этом контексте естественно, что историко-этнографическое изучение русского населения Сибири не акцентировало внимания на возможных качественных особенностях своего объекта и предмета. В капитальных трудах В.А. Александрова и его коллег, в многочисленных и разносторонне освещавших проблему книгах Н.А. Миненко, вышедших в свет в 60-е – 80-е годы XX в. речь, как правило, шла просто о «русском населении», «русском крестьянстве» в Сибири.
М.М. Громыко, в частности, ставила вопрос о преимуществах сибирского русского крестьянства как объекта исследования перед крестьянством Европейской России: «Русское крестьянство Сибири как локальная часть класса феодального общества России в качестве объекта исследования трудовых традиций в некоторых отношениях представляет большие возможности по сравнению с крестьянством европейской части страны» [73]. Практически в тех же выражениях солидаризовалась с ней О.Н. Шелегина: «Историко-этнографический подход к материальной культуре крестьянства,.. на активно осваиваемой территории Сибири позволит выяснить уровень развития русской культуры»; самому же русскому населению Западной Сибири даются определения: «локальное проявление единой общенациональной русской культуры» и «локальный отряд русского крестьянства» [74].
В то же время, например, В.А. Александров писал: «Русское население становилось органической частью населения Сибири», «…происходило превращение русских переселенцев в важнейшую органическую часть сибирского населения», «…старожильческое население края сложилось уже в XVII в. Можно считать, что процесс создания старожильческого русского населения, определенно проявившийся в последнее десятилетие XVII и в начале XVIII в., знаменовал собою превращение его в органическую часть коренного населения всего Енисейского края». /разр. моя – В.К./ [75]. Каким образом часть русского этноса (и на первых порах очень небольшая), став «органической частью коренного населения» (самодийского, тунгусского, тюркского – по языку, охотничье-рыболовческого и скотоводческого – по хозяйственному типу) Сибири, продолжала оставаться частью русского народа – остается только догадываться.
Итак, весьма продуктивный период становления исторического направления в этнографии русского населения Сибири прошел фактически под знаком отрицания какой-либо культурно, а тем более этнически значимой специфики этого населения. Русское крестьянство Сибири просто лучше сохранило и успешнее развивало некоторые общерусские крестьянские традиции, чем изнывавшее под гнетом крепостничества крестьянство Европейской России: «На вновь осваиваемой территории в период позднего феодализма существовали определенные резервы для поступательного развития всех сторон жизни общества, в то время как в Европейской России наличие крепостного права приводило к медленному изменению и даже консервации некоторых сторон крестьянского быта, его материальной культуры» [76].
Впрочем, в такой методике нет ничего странного: в сущности, это правильное воспроизведение вековой методологической традиции этнографии, по которой сугубо локальные полевые наблюдения, объект которых представляет малую, а зачастую и ничтожно малую часть того или иного этноса, оказываются достаточным основанием для распространения того или иного культурного феномена на весь этнос.
Нельзя сказать, чтобы наличие к востоку от Урала групп русского населения, представлявших собой выраженно субэтнические общности, отрицалось. Однако в качестве различимых по культурным признакам групп указывались относительно (а иногда и абсолютно) немногочисленные, не столько региональные, сколько локальные сообщества. Преобладает композитное содержание понятия «старожилы», как некоторой «классификационной упаковки» для реально существовавших (и/или существующих) этнографически определенных групп русскоязычного населения Сибири.
Так, в энциклопедическом издании «Народы России» представление о «рус. нас. Сибири» вводится сразу как о состоящем из «больших и малых групп», при этом по контексту «большими группами» названы «старожильческое нас. Зап. Сибири» и «старожилы-сибиряки Вост. Сибири», отличающиеся друг от друга преобладанием «севернорус. особенностей» и окающих диалектов у первых и «южнорус. традиций» и «акающего наречия» – у вторых. Далее речь идет о «небольших группах»: бухтарминцах, поляках, семейских, русскоустьинцах, марковцах и т. п. [77].
Е. Ф. Фурсова, отмечая, что «…вопрос о том, кого считать старожилами, а кого – переселенцами Сибири стоит в ряду дискуссионных», подчеркивает «культурное многообразие населения Сибири» и предлагает взгляд на «старожилов» как композиту «чалдонов» и «кержаков», в свою очередь состоявших из локальных групп, обладавших самоназваниями, но тем не менее именуемых «этнографическими группами» [78]. Таким образом, Е.Ф. Фурсова поддерживает широкое понимание содержания понятия «этнографическая группа», характерное для конца 70-х – начала 80-х годов XX в. Пожалуй, именно в историко-этнографической концепции Е. Ф. Фурсовой всего отчетливее проступает отношение к понятию «старожилы» как «упаковочному термину», не имеющему конкретного этнического и культурного содержания: «…в Сибири в середине XIX в. жили не просто «старожилы», «крестьяне», но гораздо более дифференцированные группы». Показательно, что синоним данного понятия – «сибиряки», возможно, даже предшествовавший самому термину «старожилы», – Е.Ф. Фурсова вообще не считает возможным относить к какому-либо уровню этнонимической номенклатуры: «Во второй половине XIX – начале XX вв. южная часть Приобья буквально пестрила разными в культурном и конфессиональном отношении группами старожилов и переселенцев (термина «сибиряки», имевшего топонимическое происхождение, касаться не будем, поскольку он не несет этнографической нагрузки)» [79].
В. А. Липинская фактически придерживается мнения о позднем (на рубеже ХIX – XX вв.) и окказиональном возникновении понятия «русские старожилы»: «…Крестьян, расселившихся в пореформенное время, на Алтае стали называть /разр. моя – В.К./ «российские» или «переселенцы» в отличие от сибиряков-старожилов. Эти обозначения были восприняты представителями двух потоков переселенцев (XVIII в. и конца XIX — начала XX в.) как самоназвания. Таким образом, в начале XX в. русское население Алтайского округа в историко-культурном отношении разделилось на две большие группы. Каждая из них имела внутри себя еще подразделения, сложившиеся в результате сословного неравенства, различий в религиозных воззрениях, условий заселения и этнической неоднородности» [80].
В то же время в литературе представлена и несколько иная точка зрения, в частности, отразившаяся в относительно недавнем обобщающем издании русские из серии «Народы России». Характеристика русских Сибири здесь вводится сразу на уровне анализа хода и последствий этнокультурных взаимодействий на территории края, т. е. формирование этого подразделения русского этноса описывается как нормальный этногонический процесс. Подчеркивается, что в среде русского населения края преобладали консолидационные тенденции: «Кроме этносмешений и ассимиляции русского и других народов наблюдались и процессы обособления отдельных групп. Правда, обособление было свойственно небольшой части русских сибиряков. Даже старообрядцы не стали в полном смысле изолированными группами».
В результате общий вывод может быть понят как утверждение о складывании к востоку от Урала единой по некоторым не только этнокультурным, но даже антропологическим параметрам общности: «Несмотря на сложную этническую историю, все русские Сибири, пришедшие в разное время из ряда европейских губерний и в некоторых местах смешавшиеся с коренными народами, имеют общие черты /разр. моя – В. К./, хотя каждая из сибирских групп русских сохраняет присущие только ей особенности. Так, в антропологическом отношении в отличие от европейских русских у них, в частности, более крупные размеры лица, а все старообрядцы Сибири сохранили высокий для русских рост; они светлее, чем сибирские русские, но темнее, чем европейские, и вообще более сходны с русскими-сибиряками, чем с русскими европейцами». Здесь даже вводится понятие «ядра старожилов»: «Русские, начавшие проникать в Сибирь еще в конце XVI в., выработали своеобразные черты быта и характера и образовали ядро старожилов /разр. моя – В.К./ – потомков ранних поселенцев с Европейского Севера и из Северного Приуралья» [81].
Анализируя состав населения Томского Приобья, П. Е. Бардина обращает внимание на то, что русские старожилы Сибири, в том числе и в данном районе, не имели единого самоназвания; при этом слово «чалдон», первоначально бывшее уничижительной, если не бранной кличкой, стало приобретать качества этнонима очень поздно, по существу, уже в «осколочных» элементах распавшегося субэтноса. «Самоназваниями старожилов были также определения, добавляемые к понятию русские: здешние, природные, коренные, местные, а также самоназвания по месту обитания: нарымчане, сургутяне и пр. Старожилы являются сибиряками уже в десятке поколений и по праву считают себя коренными обитателями здешних мест. Они, как правило, не сохранили памяти о местах выхода из России своих предков» [82].
Исследовательница тонко отметила интересное противоречие в использовании старожилами понятий русский, «российский»: «Кроме того, по всей Сибири старожилы называли переселенцев «новиками» и «россейскими» как будто забыв, что и сами пришли из России. Однако при этом старожилы считали только себя чисто русскими, а о переселенцах говорили: «Он обрусел теперь», — если тот перенимал сибирские обычаи» [83].
Представляется, что эта амбивалентность по отношению к «русскости» является не случайной. В ней отразилось понимание старожилами того факта, что они (в лице своих предков) не просто пришли (приехали) в Сибирь и потому стали называться сибиряками, а сформировались, сложились именно здесь за Уралом. Остаточные моменты этого осознания своего становления в качестве «русских старожилов» уловил Л. Н. Жеребцов, прослеживая судьбу коми-зырян и коми-пермяков, переселившихся в Сибирь. Один из его информаторов (Кемеровская обл.), прекрасно знающий о своем пермяцком происхождении, тем не менее относит себя к русским и завершает свое логичное и яркое рассуждение по этому поводу совершенно афористической фразой: «Мы самые настоящие сибирские русские и есть» [84].
Таким образом, оказывается, что «русские старожилы Сибири», по меньшей мере в некоторой своей части, так или иначе осознавали и тем или иным способом выражали себя как становящуюся, формирующуюся общность. По-видимому, не являлось случайностью и относительно быстрое «забвение» происхождения своих предков – происхождения как географического, так и этнического. В наше время это явление («утрата исторической памяти», «потеря корней» и т. п.) оценивается как сугубо негативное. Однако нельзя не видеть и другую сторону: иным и не может быть самосознание новых этнокультурных общностей, гетерогенных по происхождению своих исходных элементов, но преодолевающих эту гетерогенность во имя нового единства.
Что касается отсутствия у русского населения Сибири вплоть до конца ХIX в. самоназвания, то это было закономерным. Во-первых, сибирский русский субэтнос продолжал находиться в состоянии становления. Продолжалась его территориальная экспансия, как внутри региона (освоение предгорий и межгорных котловин Саяно-Алтая, «урманов» южной и даже средней тайги), так и за его пределы – в Казахстан, на Дальний Восток [85]. Во-вторых, формирующийся субэтнос не только сохранял открытый характер, но и увеличивал степень своей «открытости»: приток переселенцев, вольных и невольных, непрерывно возрастал на протяжении ХIX в. [86], и пока он не превратился в «девятый вал» начала XX в., захлестнувший старожилов, последние осуществляли постоянную огромную работу по адаптации и аккультурации своего нового пополнения. В-третьих, само становление сибирского субэтноса было одновременным со становлением великорусской нации, в ходе которого происходило как раз стирание граней и перегородок между региональными субэтническими группами. При этом понятие русский все в большей степени обозначало не этнокультурную, а национальную принадлежность, в связи с чем актуализировались несущественные в начале ХIX в. различения «русский – украинец (малоросс)», «русский – белорус». Отсюда и подчеркивание сибиряками-старожилами своей «русскости».
Что касается основ возникновения и развития субэтноса «русских старожилов Сибири», то они в значительной своей части могут быть определены как географические (но не природно-географические), а в другой, не менее значительной – как социальные. На первом этапе (конец XVI – XVII вв.) заселения Сибири русские размещались в ней несколькими изолированными ареалами: Тобольско-Верхотурским, Тарским, Томско-Кузнецким, Енисейским, Илимско-Верхоленским, Прибайкальским, Забайкальским. При этом чрезвычайно существенно, что собственно Урал вплоть до начала XVIII в. оставался слабо заселенным (в его заселении, по крайней мере восточного склона, большую роль играла колонизация с сибирской стороны). Поэтому первые сто лет Сибирь осваивалась как обособленный от территории Европейской России регион.
В XVIII в. сети расселения Прикамья, Урала и Притоболья сомкнулись, но зато на первый план выдвинулся особый хозяйственный, экономический и социальный статус горнозаводского Урала. В совокупности этих этапов население Сибири на протяжении двух с половиной веков формировалось как бы на отделенной от Европейской России территории. Таков был географический фактор формирования в Сибири субэтнической группы.
Не менее важным представляется фактор социальный: в Сибири фактически до конца ХIX в. существовал правовой режим свободного землевладения и землепользования. Частное землевладение феодального типа было представлено в основном монастырскими и церковными вотчинами, упраздненными окончательно в 1764 г. До этого времени – подавляющее большинство, а после – практически все русское сельское население края было «казенным», «государственным крестьянством». В условиях максимально возможной по условиям времени свободы хозяйственной, экономической, социальной и культурной деятельности сибирское русское крестьянство, действительно, смогло максимально реализовать свои потенциальные культурные возможности (см. выше).
Прежде всего, это нашло свое воплощение в предельно высоком развитии хозяйственной сферы деятельности. По отношению площадей посевов, численности рабочего и продуктивного скота к населению Сибирь превосходила Европейскую Россию (старозаселенные регионы) в несколько раз [87]. Представляется, что нормой для крестьянского двора в Западной Сибири было соотношение «1 человек – 1 лошадь – 1 корова – 1 десятина посева».
Уже к началу ХIX в. это соотношение людских и производственных ресурсов настолько прочно выработалось в сибирской деревне, что местная администрация имела все основания требовать его выполнения от каждого крестьянского двора (в первую очередь, разумеется, имелись в виду находившиеся в стадии становления хозяйства переселенцев): «Согласно «Положению о распространении хлебопашества» в Сибири, составленному в 1812 г., земледельцы обязывались ежегодно засевать не менее двух десятин на ревизскую душу» [88], т. е. – по десятине посева (не пашни!) на душу населения обоего пола.
Вот это крестьянское аграрное хозяйство, ведшееся на свободной земле, ориентированное на активный рынок не только товарной продукции, но и рабочей силы, не подвергавшееся непосредственному административному воздействию со стороны государства и было материальной основой становления и развития сибирского русского субэтноса.
Характер и условия хозяйственной деятельности формировали стереотипы не только поведения, но и мировидения сибиряков, существенно отличавшиеся от поведенческих установок и систем ценностей русского крестьянства Европейской России. «В общих чертах великоросская ментальность, выделяет общинную, коллективную собственность. Негативное отношение к частной собственности предопределяет и уравнительность и незажиточность как социальный идеал в сознании русского человека. В центре сибирской ментальности стоит ярко индивидуализированная личность собственника… Социальный идеал сибиряка не бедность, а жизнь в довольствии, в зажиточности. Наоборот, бедность в понимании его есть личная вина человека… Развитое чувство собственника порождало ментальность человека с высочайшим чувством собственного достоинства, самоуважения и естественного стремления к защите ущемляемых прав…» [89].
Таким образом, «русские старожилы Сибири» были закономерно возникшим и развивавшимся региональным субэтносом в составе русского (великорусского) этноса. Формирующими характеристиками этой субэтнической группы были не природные условия как таковые и не традиционалистские предпочтения населения региона, а географический фактор относительной изолированности, особенно существенный в первое столетие освоения края, и социальный фактор относительной свободы хозяйственной и экономической деятельности, сохранявший свое значение до конца ХIX в. Процесс развития русского сибирского субэтноса не получил своего логического завершения в полном комплексе этнической культуры, поскольку был «перекрыт» гораздо более мощным процессом формирования русской нации.
Глава II. Численность и расселение «русских старожилов»
Всего в регионе, который можно определить как «земледельческая зона Западной Сибири» и который включал всю Томскую губернию и шесть из восьми округов губернии Тобольской (за исключением Березовского и Сургутского), на площади около 1 200 000 кв. верст проживало в 60-х годах XIX в. не менее 1 640 000 жителейS (СНМ дает сведения только об оседлом населении; соответственно, в южной половине Западной Сибири из переписей выпадают животноводы-кочевники: алтайцы и казахи).
Численность русского населения южной части Западной Сибири в конце 50-х – 60-х годах ХIX в. разными источниками измеряется примерно в 1 500 ± 100-150 тыс. душ обоего пола, т. е. отклонения составляют ± 10%. [90]. Следует признать, что демографическая статистика середины ХIX в. по Западной Сибири далека от какой бы то ни либо «исправности». Местная администрация менее всего стремилась «точно» учитывать население, трезво осознавая свои возможности: «…люди, слава Богу, заняты, только мы не знаем, чем и где»SS. Суммирование данных обоих используемых «Списков населенных мест» дает 1 557 тыс. человек. Таким образом, говоря о «русских старожилах» в Западной Сибири в середине – начале второй половины ХIX в., можно исходить из того, что их было около 1,5 млн. человек.
Представляется удобным отнести население, зафиксированное СНМ двух западносибирских губерний в конце 50-х – 60-х годах XIX в., к современным административно-территориальным единицам. Следует отметить, что внешние границы Тобольской губернии на западе и Томской губернии на востоке достаточно точно соответствуют границам современных Тюменской и Курганской, Томской и Кемеровской областей. Главные сдвиги здесь: отход к Свердловской области всей заселенной русскими территории Туринского округа и нескольких десятков селений на западе Тюменского округа; включение в границы Курганской области территории Шадринского уезда Пермской губернии, а также небольшого, но густозаселенного района Ялуторовского округа в Приисетье. На востоке изменения ограничились переводом в Красноярский край Боготольского района. Южная граница Западной Сибири с Казахстаном не изменилась в Курганском округе (Курганской области), немного сдвинулась на север в Приишимье, значительно сместилась на юг в Омской области. В правобережье Иртыша границы Новосибирской области и Алтайского края с Казахстаном в основном соответствуют границам сибирских губерний середины XIX в. Самой серьезной «потерей» Западной Сибири следует считать отход к Казахстану большей части Рудного Алтая.
Внутрисибирские границы также несколько изменились, хотя в основном совокупность Тюменского, Тобольского, Ялуторовского и Ишимского округов достаточно полно соответствует южной части Тюменской области; Тарского и Омского округов – северной и центральной части Омской области.
Сложнее обстоит дело с внутрирегиональными границами на востоке. Здесь главный «возмущающий» фактор – образование Новосибирской области, в состав которой вошли территории, в период создания СНМ относившиеся к Каинскому (полностью), Томскому (частично), Барнаульскому (частично) округам Томской губернии и даже Омскому округу (частично) Тобольской губернии. Томская область в нынешних границах представляет собой весьма небольшую, особенно по населению, часть бывшего Томского округа; Кемеровская область в общем соответствует Кузнецкому и Мариинскому округам с присоединением значительной территории Томского округа. Алтайский край представляет собой объединение Барнаульского и Бийского округов, за вычетом территорий, включенных в состав Новосибирской области и отошедших к Казахстану, но с добавлением небольшого района на северо-востоке, ранее относившегося к Кузнецкому округу.
В начале второй половины ХIX в. сельское население земледельческой полосы Западной Сибири составляло уже не менее 1/3 от современного. При этом аграрная колонизация западных областей – Курганской и Тюменской – может считаться закончившейся ко времени составления СНМ, да и по основной территории региона степень освоенности территории может быть признана высокой. Исключение составляет нынешний Алтайский край, действительно обладавший еще значительным колонизационным потенциалом.
Население южной части Западной Сибири по СНМ в границах областей 1990 г. T (в тыс. человек)
| область | население 1990 г. | в т. ч. сельское | СНМ, население всего | СНМ, в т. ч. сельское |
сельское население по СНМ в% к сельскому населению 1990 г. |
| Алтайский край | 2835 | 1243 | 218 | 178 | 14,32% |
| Кемеровская область | 3176 | 397 | 127 | 108 | 27,20% |
| Курганская область | 1108 | 499 | 440 TT | 420 TT | 84,17% |
| Новосибирская область | 2789 | 698 | 195 | 182 | 26,07% |
| Омская область | 2151 | 686 | 190 | 150 | 21,87% |
| Томская область | 1009 | 314 | 96 | 7 | 23,25 |
| Тюменская область | 3135 | 741 | 447 | 404 | 54,52% |
| итого | 16203 | 4578 | 1713 | 1515 | 33,09% |
Демографический ежегодник. 1990: Госкомстат СССР. – М., 1990. – с. 8-9.
Округленные данные вместе с Шадринским округом Пермской губернии.
Жизнь населения Западной Сибири протекала в 5756 населенных пунктах, из которых 850 составители СНМ определили как «инородческие», а все прочие 4906 могут считаться русскими в широком смысле этого слова, кстати, единственно возможном применительно к этнокультурной классификации сибирского населения.
Таким образом, селения, составлявшие русскую систему расселения, составляли 85% от общего числа населенных пунктов юга Западной Сибири. Само же русское население региона составляло 95% обитателей края в целом. Полагаю, что уже одних только этих показателей достаточно для обоснования исходного тезиса при анализе поселенческих систем, в соответствии с которым именно русская система расселения безусловно доминировала в размещении населения региона.
Населенные пункты земледельческой зоны Западной Сибири.
| селений | дворов | жителей | |||||
| суперэтнические группы | абс. | % | абс. | % | в среднем | чел. | % |
| русские | 4906 | 85,23 | 273030 | 94,95 | 55,69 | 1560047 | 95,11 |
| «инородцы» | 850 | 14,77 | 14522 | 5,05 | 17,17 | 80221 | 4,89 |
| Всего | 5756 | 100,00 | 287552 | 100,00 | 50,02 | 1640268 | 100,00 |
С юга территорию двух западносибирских губерний окаймляла от Тобола до Верхнего Иртыша пограничная полоса, подведомственная Сибирскому казачьему войску. Население ее было невелико и состояло даже в начале 70-х годов ХIX в. почти полностью из казаков: на 88 тыс. человек казаков и членов их семей приходилось в 1871 чуть более 6 тыс. человек, не принадлежавших к сословию, причем эти величины практически не изменились в сравнении с 50-ми годами того же века [91]. В этой же пограничной зоне находилось несколько весьма крупных городских центров, из которых Петропавловск вошел в описание СНМ по Тобольской губернии, Павлодар располагался достаточно изолированно от основной территории земледельческого освоения, так что остается только пожалеть об отсутствии в СНМ по Томской губернии описаний Семипалатинска и Усть-Каменогорска. Это были весьма крупные городские поселения, особенно первый. В 1852 г., когда эти города еще учитывались в составе Томской губернии, в Семипалатинске насчитывалось 6,3 тыс. жителей, в Усть-Каменогорске – 2,8 тыс. [92].
Что касается северной периферии полосы расселения, то крайне немногочисленная (около 4 тыс. чел. об. п. в середине ХIX в.) группа «русских старожилов» в Нижнем Приобье обладала существенными отличиями от основной массы русского населения Западной Сибири, в том числе и в своем расселении. Так, к середине ХIX в. почти половина постоянных русских жителей региона сосредоточивалась в двух городах – Березове и Сургуте. Относительно слитная (по местным масштабам) территория расселения сельского типа охватывала только долину Оби вниз от Иртышского устья и примерно до нынешнего с. Перегребное (историческая территория Коды с Белогорьем); здесь существовало 8 сел и деревень с населением от 50 до 350 человек в каждом, а всего – около 1,4 тыс. чел. об. п. [93] Если учесть, что протяженность района вдоль русла Оби составляет около 400 км, то становится ясным, что плотность русского населения была ничтожно малой, а его размещение определялось совершенно иными факторами, в сравнении с теми, что лежали в основе сети поселений в земледельческой зоне.
Русские селения: номенклатура, численность, основные характеристики
Все многообразие употреблявшихся при составлении СНМ названий типов населенных пунктов можно свести в четыре группы. В первой окажутся одни только городские поселения (как административные центры губерний и округов, так и «заштатные»: Тюкалинск, Петропавловск, Колывань, Нарым). Во второй группе можно объединить аграрные поселения: слободы, села, деревни, починки, выселки, заимки и т.п.). К третьему разряду относятся собственно «казенные», государственные населенные пункты: военные и транспортные по своим функциям (крепость, форпост, станица, зимовье, станец). Наконец, четвертую группу образуют типы населенных пунктов, связанные с промышленностью: завод, фабрика, рудник, золотой промысел. Подчеркнем, что в последнем случае речь идет не о предприятиях как таковых, а о классификации селений.
Наиболее многочисленной по числу относящихся к ней селений была, разумеется. вторая группа – аграрные населенные пункты. По Западной Сибири в целом к ней относилось свыше 98% селений. Казенно-военные поселения составляли около 0,5% (напомню, что «линия» на старой южной границе Сибири в состав Тобольской и Томской губерний не входила). Промышленные населенные пункты по своему относительному числу приближались к 1%, почти втрое превосходя удельный вес городов – менее 0,4%.
Среди округов резко выделяются по соотношению численности типов населенных пунктов два: Кузнецкий и Бийский. В первом из них доля аграрных селений падает до 93, а во втором – даже до 87%. Именно в этих округах были сосредоточены населенные пункты третьей (казенно-военной) и четвертой (промышленной) групп. В остальных округах, особенно Тобольской губернии, населенных пунктов казенно-военного и промышленного типов либо вовсе не отмечалось, либо они были представлены 1-2 селениями.
К типу «аграрных» селений в Западной Сибири относилось свыше 4800 населенных пунктов. Почти 500 из них имели статус «слободы» или «села», что в самом общем случае означало наличие в селении церкви. «Деревень» в Западной Сибири насчитывалось более 4000. Вновь создаваемые поселения, классифицировавшиеся как «выселки» и «починки», были относительно немногочисленны: на весь регион их едва набралось две сотни. К ним примыкали вообще единичные – менее 50 на две губернии – поселения частного характера: «хутора» и «заимки»; при этом нельзя исключать, что «заимки» могли в конкретных случаях означать то же, что и «выселки» или «починки».
По общему числу населенных пунктов «аграрного» типа первые места занимали Барнаульский, Тобольский и Томский округа; в сумме в этих трех округах насчитывалось свыше 1,5 тыс. селений, т.е. почти треть от общего числа населенных пунктов «аграрного» типа. Естественно, что лидировали эти округа за счет многочисленности своих деревень, составлявших точно 1/3 западносибирских деревень. В то же время сел и слобод больше всего насчитывалось совсем в других округах: Курганском и Ишимском (63 и 60 соответственно). Это было связано с плотностью населения в границах административных образований: в густо заселенных (по сибирским меркам, конечно) южных округах Тобольской губернии множилось и число церковных приходов, а также и низовых административных единиц – волостей, поскольку нормативами определялись не пространственные размеры территорий, тяготевших к церкви или к волости, а численность населения, подведомственного низовым звеньям системы духовного и светского управления.
Вновь основываемые селения отмечены далеко не во всех округах. При этом еще можно с какой-то долей уверенности предположить, что внутренняя колонизация, скажем, Туринского округа была к середине XIX в. завершена, но предполагать то же относительно Курганского, Каинского, Барнаульского и Кузнецкого округов никак не возможно. Приходится признать, что колонизационный процесс по нашему источнику практически не отслеживается. Очевидно, фиксация переселений крестьян во вновь образуемые селения осуществлялась нерегулярно; при этом существенную роль играло отношение к этому процессу местной администрации (на уровне «участка» и «округа»). Вероятно, именно этим можно объяснить безусловное лидерство в группе «новых» селений Тарского округа, в котором, к тому же, отфиксировано большинство «заимок» Западной Сибири.
Средние размеры основных типов аграрных населенных пунктов.
| Тобольская губерния | Томская губерния | |||
| тип | дворов | жителей | дворов | жителей |
| слобода | 177,31 | 880,19 | - | - |
| село | 130,54 | 657,65 | 99,52 | 593,88 |
| деревня | 48,75 | 258,20 | 37,95 | 235,42 |
| починок | 19,00 | 112,00 | 7,25 | 63,25 |
| выселок | 15,69 | 83,42 | 28,42 | 190,33 |
| заимка | 5,77 | 33,10 | 12,62 | 76,23 |
| все типы | 54,93 | 287,31 | 43,72 | 268,96 |
Наиболее определенен тип «слободы». 16 населенных пунктов с таким статусом размещались в 6 из 8 округах Тобольской губернии (не было слобод в Курганском и Омском округах). В средних показателях «слобода» предстает как весьма крупный – почти 180 дворов и 900 жителей – населенный пункт, что, конечно, не означает полного единообразия размеров: Адбажская и Тавдинская слободы насчитывали по 70 дворов, а Куларовская – всего 50; в то же время в Туринской слободе в одноименном округе и Терсюцкой на Исети (Ялуторовский округ) насчитывалось по 320 (округленно) дворов.
Почти все слободы стояли на линиях сухопутных трактов; исключением были Суерская на Тоболе и Бергамакская («Бергаманская» – в СНМ название приводится в таком варианте) на Таре. Специфической особенностью «слобод» был повышенный удельный вес населенных пунктов, расположенных на берегах рек – 10 из 16. Таким образом, положение в трактовой и гидрографической сети характеризует «слободы» как аналоги городам. Представляется, что эта аналогичность обусловливается как общими чертами ситуации возникновения «слобод» и городов – значимость административного фактора, так и их функциями – «слободы» по всем имеющимся о них сведениям выступали как локальные центры хозяйственной и социальной жизни. Не случайно, что среднее расстояние от окружного центра для «слободы» составляет почти точно 100 верст, причем минимальны эти дистанции – около 50 верст – у Благовещенской слободы в Туринском округе и уже упомянутой Суерской – в Ялуторовском: незначительные размеры окружных центров стимулировали развитие локальных центров поблизости от городов.
Русские старожильческие села были, во-первых, гораздо более многочисленной категорией населенных пунктов, чем слободы – 476 сел против 16 слобод, – во-вторых, были несравненно разнообразнее прежде всего по типоразмерам. При средней дворности западносибирского русского села в 118 дворов, насчитывалось 13 «сел», в которых число дворов было менее 20. Наиболее распространенными среди западносибирских сел были населенные пункты с числом дворов от 80 до 180: они составляли почти половину общего числа сел – 221 из 476, – еще ближе к 50% было число их жителей – 148 тыс. человек из 300 тыс. «селян». Таким образом, типичное «село» насчитывало 100-150 дворов и 600-800 жителей.
Не менее существенно отличие «сел» от «слобод» и по положению в сети сухопутных дорог. Конечно, нет ничего удивительного что 212 «сел» располагались на линиях трактов, но нельзя не отметить, что все-таки больше половины населенных пунктов данного типа – 264 – стояли в стороне от трактов. При этом трактовое село было в среднем на 1/3 больше внетрактового: 136 и 104 двора соответственно, или 720 и 560 человек жителей. В общем итоге выясняется, что почти ровно половина западносибирских «селян» – 152 тыс. из 300 тыс. – проживала на трактах. Из этого числа, в свою очередь, по 60 тыс. человек проживало в селах на линиях Московского (Иркутского) тракта и дорогах регионального, «губернского» значения. Средние размеры этих двух групп сел различались ненамного: 140-150 дворов.
Наиболее решительно различались «села» и «слободы» своим положением в гидрографической сети. Если 2/3 слобод стояли на «реках», то среди «сел» доля «речных» селений падала до 1/3. 209 сел находились на берегах «речек», а 97 – озер. При этом крупнейшими в среднем были приозерные села – 150 дворов и 730 жителей, далее шли села при речках – свыше 120 дворов и почти 670 жителей, а «речные» села имели в среднем менее 100 дворов (94) и около 530 жителей. Для сравнения: «речные» слободы имели в среднем почти 200 (197) дворов и 1000 (984) жителей, а «речковые» – 125 дворов и 575 жителей. Единственная приозерная слобода – Куларовская – была наименьшим селением среди всех слобод: всего 51 двор и 370 жителей. Следовательно, если по своему отношению к водоемам слободы выступали аналогами городов, то села отчетливо показывают свою принадлежность именно к аграрной системе расселения, составляя ее высший, но организованный по общим для всей системы принципам уровень.
То, что «села» и слободы» принадлежали к разным расселенческим подсистемам, подчеркивает различие и в их положении относительно городов. В пригородных зонах, на расстоянии менее 50 верст от города находилась только 1 слобода (Благовещенская под Туринском; отметим, что ее удаление от города – 47 верст – фактически выводит за пределы пригородной зоны маленького Туринска). Но в тех же пригородных зонах мы находим 131 село с 80 тыс. жителей. Пригородные села едва заметно уступали периферийным своими размерами: 112 и 121 двор. Таким образом, села повсеместно выступали как центры расселения на микролокальном уровне; соответственно, на территориях, где ощущалось влияние городов, значение сел устойчиво, но крайне незначительно понижалось.
Между двумя западносибирскими губерниями села делились почти в той же пропорции, что и все аграрные населенные пункты – 3 : 2. Села Тобольской губернии были почти на треть крупнее, чем в Томской губернии, – 130 и 100 дворов, – но число жителей разнилось гораздо меньше, всего на 10%: 660 и 590 человек. В результате на двор в тобольских селах приходилось 5,0 человек, а в томских – 6,0.
Гораздо значительнее были различия между селами по округам. Так, в Тобольской губернии самые большие в среднем села относились к Ялуторовскому округу: 180 дворов и почти 850 жителей, – а самые малые – к Тобольскому: всего 47 дворов и 283 человека. В Томской губернии тип «села» варьировал по округам гораздо меньше. Исключая Мариинский округ с его искусственно «раздутыми» Боготольским и Краснореченским селами, наибольшие средние села были присущи Каинскому (130 дворов, 750 человек) и Бийскому (112 дворов и 745 человек) округам, а наименьшие – Кузнецкому округу, где, впрочем, среднее село было куда больше тобольского: 64 двора и 385 жителей.
«Деревня» была абсолютно господствующим типом населенного пункта. В 4065 западносибирских деревнях проживало свыше 1 млн. «русских старожилов». Средняя деревня насчитывала 44 двора и 250 жителей, впрочем, качество этой средней величины не может оцениваться слишком высоко: коэффициент вариации составлял 85%. Минимальным размером деревни, естественно, была деревня-однодворка. На всю Западную Сибирь (в земледельческой зоне) таких было всего 15: 10 в Тобольской (Туринский и Тобольский округа, по преимуществу) и 5 в Томской (из них 3 – в Томском округе) губерниях. С другой стороны, только две деревни превышали размер 300 дворов: Журавлева (387 дворов и 2432 жителя) и Ильина (342 двора и 1482 жителя), обе в Ялуторовском округеS .
Наиболее распространены были деревни с числом дворов до 50 – их было 2791 или почти 70% всех западносибирских русских деревень. Правда, в них проживало только 40% деревенских жителей, так что общий в литературе вывод о преобладании в Сибири малых крестьянских селений нужно принимать с существенной оговоркой, особенно если сравнивать регион с расселенческой ситуацией к западу от Урала, где, как мы видели, среднее селение насчитывало 10-15 дворов.
В следующей по размеру группе деревень – от 51 до 80 дворов – состояло 705 населенных пунктов, но в них в общей сложности проживала четверть всех деревенских жителей. В совокупности деревни с число дворов от 21 до 80 составляли более половины (2318) от их общего числа, в них жило более 575 тыс. человек. Средняя деревня двух объединенных групп практически совпадает со средней деревней вообще: 43 двора и 250 жителей. таким образом, говоря о западносибирской старожильческой деревне в середине XIX в., нужно иметь в виду прежде всего такое селение.
Средняя деревня в Тобольской губернии состояла из 49 дворов, а проживало в ней около 260 человек; в то же время в Томской губернии в средней русской деревне было 38 дворов и 235 человек – как видим, по числу жителей деревни западной и восточной частей региона были гораздо однороднее, чем по числу хозяйств.
Самыми малыми были средние размеры деревень Тобольского – всего 19 дворов – и Туринского – 24 двора – округов. В Томском, Кузнецком и Барнаульском округах средняя деревня насчитывала от 30 до 36 дворов; а в Бийском, Каинском, Тарском и Тюменском округах – от 44 до 50 дворов. Ближе всего средние размеры деревни по округу подходили к средней по региону в Тарском округе: 44 двора и 235 человек. В южных округах Тобольской губернии и Мариинском округе на крайнем востоке средний размер деревни повышался до 60 и более дворов. Максимальны были размеры курганских и ялуторовских деревень – по 68 дворов и 340-350 жителей.
В сети сухопутных дорог деревни, естественно, занимали в основном положение в стороне от трактов. На линиях трактов располагалась только 1/7 часть деревень; правда, средний размер трактовых деревень – 57 дворов и 315 жителей – был заметно большим, чем внетрактовых. Деревня на тракте была в среднем больше внетрактовой во всех округах обеих губерний, без исключений. В Бийском и Тарском округах средняя деревня на тракте была почти вдвое, а в Каинском округе – более чем вдвое больше внетрактовой (86 и 40 дворов), т.е. в Прииртышье, Барабе и в предгорьях Алтая дорожная сеть играла решающую роль в формировании сети поселений. При этом показательно, что средняя трактовая деревня в Томской губернии (55 дворов и 330 жителей) ничем не отличалась от средней трактовой деревни в Тобольской губернии (58 дворов и 310 жителей). Напомню, что разница между средними размерами деревень в губерниях составляла около 30%. Пожалуй, в этом единстве типа притрактовых деревень на всем пространстве земледельческой зоны Западной Сибири, вне зависимости от степени заселенности и освоенности территории, нагляднее всего проступает конструктивная и интегрирующая роль тракта как социокультурного явления.
Расположение деревень относительно водоемов поразительно четкое: при расчете на население получается, что ровно половина жителей деревень обитала на берегах «речек», а другая половина населения точно делилась пополам – по 1/4 – между обитателями приречных и приозерных деревень. Разумеется, по округам картина заметно менялась, но это тема специального анализа.
В пригородных зонах (до 50 верст расстояния по дорогам от города или крупного промышленного поселка) располагались 27% деревень, при этом средний размер пригородной и периферийной деревни практически не различался. Значимой была разница между величиной пригородной и периферийной деревни в сторону преимущественного роста первой в Омском, Тюменском, а также Туринском и Кузнецком округах – в 1,2-1,4 раза. Курган, Ялуторовск и Тара, напротив, в своих ближайших окрестностях имели в среднем намного меньшие деревни, чем вдали от городов: пригородная деревня в этих трех округах имела в среднем только 0,7-0,8 числа дворов средней периферийной деревни. Таким образом, вырисовывается зона пониженной урбанизированности – южная и центральная часть Тобольской губернии с характерным исключением из нее Приишимья. С другой стороны обозначается повышенная роль в системе расселения четырех городов: крупнейшего по численности населения в регионе Омска, экономической столицы Западной Сибири Тюмени и расположенных на окраинах региона Туринска и Кузнецк-Салаирского центра.
Размеры русских селений Западной Сибири
Средний размер русского аграрного населенного пункта в Тобольской губернии составлял 55 дворов и 290 человек жителей, в Томской губернии – 44 двора и 270 жителей. Необходимо отметить, что в строго статистическом смысле данные средние величины мало что значат: среднее квадратическое отклонение в обоих случаях приближается к средней арифметической, так что коэффициент вариации составляет 90-95%.
При поокружной разбивке территории Западной Сибири различие местных условий, определявших средний размер населенных пунктов, проявляется весьма ярко: минимальная средняя относится к Туринскому округу – 20 дворов, максимальная – к Ялуторовскому – 81 двор (данные по Мариинскому округу опускаем как непоказательные для старожильческой системы расселения). В общем очертании ниже среднерегионального показателя оказываются территории северных и восточных округов, выше – западных и южных.
Судя по коэффициенту вариации, некоторые округа представляли в отношении размерности аграрных населенных пунктов несколько большее единство, чем губернии: по Барнаульскому, Кузнецкому, Курганскому округам вариация снижается до 2/3 от средней. Напротив, Томский (100% вариации) и, особенно, Туринский (почти 130% вариации) округа не обнаруживают никакого внутреннего единства.
Участковые средние в Томском округе различаются почти в 3 раза: от 19 дворов в среднем селении Нарымского края до 53 – в непосредственно примыкающем к Нарыму с юга Обско-Шегарском 4-м участке (на юге округа, в 1-м Чаусско-Инском участке средний размер населенного пункта составлял 35 дворов; таким образом, внутри Томского округа общая закономерность относительно распределения крупных селений на юге и западе, а мелких – на севере и востоке не вполне реализовывалась). Еще резче районные (участковые) различия в Туринском округе. Если в 1-м участке (от Туринска вниз по р. Туре к Тюмени) среднее селение насчитывало 42 двора, то в 3-м Пелымском участке – только 10.
Из 4904 русских населенных пунктов 4277 (87%) не превышали своими размерами 100 дворов; в них проживало почти 3/5 русского населения Западной Сибири.
Распределение населенных пунктов Западной Сибири по величине.
| размер населенного пункта (дворов) |
селений | сел.% | жителей | жит.% | жителей в среднем |
| до 50 | 3165 | 64,54% | 460261 | 29,56% | 145 |
| 51 – 100 | 1112 | 22,68% | 439603 | 28,23% | 395 |
| 101 – 150 | 369 | 7,52% | 232708 | 14,94% | 631 |
| 151 – 200 | 139 | 2,83% | 124029 | 7,96% | 892 |
| 201 – 250 | 45 | 0,92% | 49873 | 3,20% | 1108 |
| 251 – 300 | 23 | 0,47% | 31445 | 2,02% | 1367 |
| 301 – 500 | 29 | 0,59% | 54195 | 3,48% | 1869 |
| 501 – 1000 | 12 | 0,24% | 54043 | 3,47% | 4504 |
| 1001 – 1500 | 2 | 0,04% | 14750 | 0,95% | 7375 |
| 1501 – 2000 | 2 | 0,04% | 32270 | 2,07% | 16135 |
| 2001 – 2500 | 3 | 0,06% | 63956 | 4,11% | 21319 |
| итого | 4904S | 100,00% | 1557284 | 100,00% | 318 |
S Относительно трех населенных пунктов с общим числом жителей в них 151 чел. источник не содержит сведений о количестве дворов или приводит с очевидностью неверные величины.
Среди западносибирских городов – губернских, окружных и «заштатных» преобладали численно также небольшие населенные пункты. Менее 1000 дворов имели 12 городов из 18 – ровно 2/3. Однако по числу городских жителей отношение полностью «перевертывалось»: 2/3 западносибирских горожан проживали в 5 крупнейших городских центрах (Омске, Тобольске, Томске, Тюмени и Барнауле).
Размеры городов Тобольской и Томской губерний.
| размер города (дворов) |
городов | гор.% | жителей | жит.% | жителей в среднем |
| до 300 | 3 | 16,67% | 5411 | 3,64% | 1804 |
| 301 – 500 | 3 | 16,67% | 8805 | 5,92% | 2935 |
| 501 – 1000 | 6 | 33,33% | 29637 | 19,91% | 4940 |
| 1001 – 1500 | 1 | 5,56% | 8757 | 5,88% | 8757 |
| 1501 – 2000 | 2 | 11,11% | 32270 | 21,68% | 16135 |
| 2001 – 2500 | 3 | 16,67% | 63956 | 42,97% | 21319 |
| итого | 18 | 100,00% | 148836 | 100,00% | 8269 |
Поэтому, говоря о западносибирском «городе» (как социальном и/или культурном феномене), следует иметь в виду полное преобладание именно малых городков; а вот если по социальным и культурным параметрам описывать западносибирского «горожанина», то нужно прежде всего обращаться к материалам крупных городских центров [94].
Промышленные селения Западной Сибири.
| размер населенного пункта (дворов) |
селений | сел.% | жителей | жит.% | жителей в среднем |
| До 50 | 17 | 36,96% | 2378 | 4,37% | 140 |
| 51 – 100 | 4 | 8,70% | 1808 | 3,32% | 452 |
| 101 – 150 | 3 | 6,52% | 2071 | 3,80% | 690 |
| 151 – 200 | 7 | 15,22% | 7774 | 14,28% | 1111 |
| 201 – 250 | 4 | 8,70% | 4342 | 7,97% | 1086 |
| 251 – 300 | 1 | 2,17% | 953 | 1,75% | 953 |
| 301 – 500 | 2 | 4,35% | 4724 | 8,68% | 2362 |
| 501 – 1000 | 6 | 13,04% | 24406 | 44,82% | 4068 |
| 1000 – 1500 | 1 | 2,17% | 5993 | 11,01% | 5993 |
| итого | 46S | 100,00% | 54449 | 100,00% | 1184 |
Sоб одном селении промышленного типа неизвестно ничего, кроме его названия и местоположения: это Андреевский «золотой промысел» в Кузнецком округе. (№ 2228).
Ситуация с населенными пунктами промышленного типа близка к «городской». Точно так же, большая часть селений при промышленных объектах не превышала величины в 300 дворов – такими были 36 из 46 населенных пунктов этой группы.
Однако почти 3/5 населения промышленных поселков концентрировались всего в 7 населенных пунктах с числом дворов от 500 и выше. Соответственно, рассуждения о различии между «типичным городом» и «типичным горожанином» в историко-культурном плане с еще большим правом можно распространить на «заводский/рудничный поселок» – с одной стороны, и «мастерового/бергала», т.е. жителя поселка – с другой.
Таким образом, в группах собственно городов и промышленных поселков преобладающая часть селений относилась к малым (по числу дворов), но большая часть населения городов и поселков концентрировалась в немногочисленных крупных центрах.
Совсем иначе обстояло дело в самой обширной группе аграрных населенных пунктов: 88% из 4840 сел, деревень, станиц, починков, выселков и т.п. не превышали своими размерами 100 дворов. Именно в этих относительно небольших селениях проживала большая часть – почти 2/3 – западносибирских крестьян. Поэтому типичным в историко-культурном смысле селением было такое, в котором насчитывалось до 100 дворов (семей) и почти в той же мере типичным может считаться житель такого небольшого населенного пункта.
Сельские (аграрные) населенные пункты Западной Сибири.
| размер населенного пункта (дворов) |
селений | сел.% | жителей | жит.% | жителей в среднем |
| до 50 | 3148 | 65,04% | 457883 | 33,82% | 145 |
| 51 – 100 | 1108 | 22,89% | 437795 | 32,33% | 395 |
| 101 – 150 | 366 | 7,56% | 230637 | 17,03% | 630 |
| 151 – 200 | 132 | 2,73% | 116255 | 8,59% | 881 |
| 201 – 250 | 41 | 0,85% | 45531 | 3,36% | 1111 |
| 251 – 300 | 19 | 0,39% | 25081 | 1,85% | 1320 |
| более 300 | 24 | 0,50% | 40666 | 3,00% | 1694 |
| итого | 4840 | 100,00% | 1353999 | 100,00% | 280 |
В то же время вряд ли разумным было игнорировать то обстоятельство, что по меньшей мере 84 сельских населенных пункта (размеры от 201 двора и выше) имели среднее население свыше 1 тыс. человек каждый. Всего в таких больших селениях проживало свыше 110 тыс. человек – это составляет 2/3 от числа горожан Западной Сибири и вдвое превышает число жителей промышленных поселков. Для слабо заселенной страны множественность фактов концентрации населения в больших аграрных населенных пунктах представляется значимым культурным моментом.
Отметим, что эта концентрация не имела уже в XIX в., не говоря о его второй половине, практически никаких внешних стимулов: военная угроза для земледельческой полосы Западной Сибири не существовала, а административный произвол сказывался крайне ограниченно. Так, воздействие принудительного прикрепления населения к населенному пункту несомненно в отношении сел Мариинского уезда, но это был очень специфичный небольшой уголок края (сибирская Австралия, если угодно, т.е. отдаленная от столиц территория, на которой относительно организованно и массово помещаются ссыльные). Большинство же крупных аграрных селений были обязаны своим ростом поведенческим установкам сибирского крестьянства.
Крупнейшие сельские населенные пункты Западной Сибири (более 300 дворов).
| округ | № по СНМ | название | тип | дворов | жителей | экономика и управление |
| Тарский | 2501 | Артынская | д.S S | 341 | 1052 | церк., полуэтап |
| Омский | 1774 | Баженовское | с. | 325 | 1677 | церк., волостное прав. Ярмарки 2: 8.07 и 22.10 |
| Ишимский | 1123 | Бердюжское | с. | 348 | 1747 | церк., участковая кв., торжки |
| Ялуторовский | 3398 | Бешкильская Слобода / Нижний Бешкиль / Нижняя Слобода | с. | 367 | 1441 | церк., почт.ст. |
| Томский | 428 | Богородское | с. | 388 | 1521 | церк., участковая кв., базар |
| Мариинский | 2356 | Боготольское / Боготол | с. | 606 | 3672 | церк., почт.ст., участковая кв., волостное прав., полуэтап, торжки по праздникам, училище, богадельня |
| Курганский | 1739 | Давыдовское | с. | 315 | 2202 | церк. |
| Курганский | 1459 | Елошанское | с. | 315 | 1578 | церк., волостное прав., торжок |
| Ялуторовский | 3528 | Журавлева | д. | 387 | 2432 | |
| Ялуторовский | 3433 | Ильина | д. | 342 | 1482 | час., земская ст., волостное прав. |
| Ишимский | 1143 | Калматское | с. | 350 | 1666 | церк. |
| Ялуторовский | 3571 | Камышевское | с. | 315 | 1605 | церк., волостное прав., водяная муком. мельница |
| Ялуторовский | 3518 | Колесниковское | с. | 346 | 1469 | церк. |
| Мариинский | 2357 | Красноречинское / Красная речка | с. | 351 | 2768 | церк., почт.ст., этап |
| Курганский | 1460 | Моршихинское | с. | 334 | 1649 | церк. 2, волостное прав., заводов салотоп. 2; ярмарок 2: 1-4.02 и 4-8.10; торжок в 6-е воскресение |
| Ялуторовский | 3267 | Ново-Заимское / Ново-Уковское | с. | 334 | 1626 | церк., почт.ст., телеграф. ст., участковая кв., волостное прав., базары по воскр., торжок 27-30.11 |
| Омский | 1775 | Посельская Саргатка | с. | 358 | 1272 | церк., волостное прав. |
| Ялуторовский | 3519 | Пятковское | с. | 386 | 1534 | церк., волостное прав., торжки: 1.01 и 29.06 |
| Бийский | 1274 | Смоленское / Поперешное | с. | 316 | 1791 | церк., волостное прав., хлеб. маг., ярмарка 13-24 ноября, училище |
| Ишимский | 1252 | Сумное | с. | 301 | 1350 | церк. (строится) |
| Ялуторовский | 3573 | Терсютская | сл. | 322 | 1574 | церк., земская ст., торжок 1.01 |
| Тюменский | 2995 | Туголымское / Тугулым | с. | 309 | 1063 | церк., почт. ст., волостное прав., полуэтап, 16 лавок при церкви, торг 14.09 и 25.12 |
| Туринский | 2626 | Туринская | сл. | 318 | 1801 | церк., почт.ст., волостное прав., запасный хлебный магазин; ярмарки 10-17.03 и 5-15.11 |
| Ишимский | 1188 | Утчанское | с. | 360 | 694S | церк. |
S В сравнении с другими населенными пунктами, имеющими близкое число дворов, приуменьшение численности населения очевидно; обратим внимание на то, что это не опечатка (допустим, пропуск «1» в первой позиции): в СНМ число жителей дается раздельно «м.п.» и «ж.п.», а общее их число получено сложением данных источника.
S S Этот населенный пункт фактически (по наличию в нем церкви) имел статус «села», что и отмечено в списке опечаток, помещенном в конце СНМ.
С другой стороны, преобладание среди сибирских аграрных поселений таких, в которых число дворов не превышало 100 и преобладание среди сибирских русских крестьян обитателей таких населенных пунктов не означало, что старожилы предпочитали действительно малодворные селения. Так, аграрных населенных пунктов с числом дворов до 20 (а жителей, сообразно средним размерам семьи, – до 100-120 чел.) в Западной Сибири было много – почти 1400 (29% от общего числа аграрных селений), но проживало в них только 103,5 тыс. чел. – около 7,5% сибирских крестьян – меньше, чем в 84 крупнейших аграрных селениях.
Малые аграрные селения далеко не равномерно распределялись между округами двух западносибирских губерний. В наибольшей степени они были характерны для системы сельского расселения двух северо-западных округов земледельческой полосы: Туринского и Тобольского. В этих округах из каждых 5 сельских населенных пунктов 3 не превышали размерами 20 дворов. Еще в трех округах: Тарском, Томском и Кузнецком – малые селения составляли около 1/3 от числа сельских населенных пунктов. Как легко увидеть, два из этих округов – Тарский и Томский – занимали также северное положение в земледельческой полосе, а третий – Кузнецкий – находился в предгорной зоне Салаира-Алатау, что, очевидно, сближало условия хозяйствования и расселения в нем с подзоной равнинной южной тайги.
Четыре округа: Тюменский. Омский, Каинский и Барнаульский – насчитывали около 1/4 от числа своих аграрных поселений селениями малодворными, к ним приближался Бийский округ, почти 1/5 часть селений которого насчитывала до 20 дворов. Как видим, зональность, в общем соблюдается и в этой группе, но с очень характерной «перебивкой». На пространстве от Исети-Тобола до Ишима, в Ялуторовском и Ишимском округах, удельный вес малых аграрных поселений был гораздо ниже – до 12-16%; наконец, в Курганском округе малодворок насчитывалось всего 32 – 7,5% от числа сельских населенных пунктов. Резко пониженный, в сравнении с соседними Томским и Кузнецким округами, удельный вес малодворок в Мариинском округе лишний раз подчеркивает искусственность поселенческой сети в нем на момент составления СНМ.
Таким образом, очевидно, что природно-климатический фактор был одним из определяющих в размещении малых сельских поселений на территории земледельческой полосы Западной Сибири. В то же время, столь же очевидно, что он не был единственным. Так, несомненно влияние степени освоенности региона: не случайно относительно повышен удельный вес селений-малодворок в округах Томской губернии в сравнении с гораздо основательнее заселенными округами губернии Тобольской, среди которых Курганский, Ялуторовский и Ишимский округа – наиболее густо заселенные – дают заметное снижение числа малых селений.
Наиболее многочисленной была группа аграрных русских селений с числом дворов от 21 до 50 (т.е. приближающаяся размерами входивших в нее населенных пунктов к средней по региону величине – 48 дворов, – так сказать, снизу). В нее входили 1753 селения – несколько более 1/3 от их общего числа. Всего в этих «средне-небольших» селениях проживало около 355 тыс. человек, так что на один населенный пункт приходилось в среднем 200 жителей в 34 дворах. При этом вариации средних размеров по округам были невелики (сообразно относительно узким рамкам интервала), так что можно говорить о едином для всей Западной Сибири типе «средне-небольшого» аграрного населенного пункта: около 30 дворов и 200 человек жителей. Селения этого типа представляли среду обитания приблизительно для каждого четвертого сельского жителя Западной Сибири (точно – 26%).
В отличие от малых (до 20 дворов) селений, удельный вес жителей которых в населении округов в своем максимуме (Тобольский округ) не достигал и 1/3, в ряде округов роль «средне-небольших» селений повышалась до 50% сельского (крестьянского) населения. Так, свыше половины крестьян Кузнецкого округа являлись жителями селений именно данного типа; немного недоставало до половины крестьян населению «средне-небольших» населенных пунктов в Тобольском округе (48%); в Томском и Барнаульском округах в селениях с числом дворов между 21 и 50 проживало 40% крестьян.
Сельские населенные пункты с числом дворов от 21 до 50.
| округ | сел. | жит. | жит.% S |
| Кузнецкий | 147 | 29331 | 50,65% |
| Тобольский | 163 | 29270 | 48,10% |
| Барнаульский | 267 | 56303 | 41,30% |
| Томский | 199 | 40584 | 39,73% |
| Туринский | 72 | 12919 | 29,41% |
| Тарский | 118 | 22090 | 29,33% |
| Бийский | 115 | 28332 | 28,57% |
| Каинский | 83 | 18231 | 24,58% |
| Тюменский | 77 | 16080 | 24,37% |
| Омский | 101 | 20583 | 20,68% |
| Ишимский | 155 | 31130 | 18,33% |
| Курганский | 138 | 27457 | 15,68% |
| Ялуторовский | 100 | 17839 | 12,22% |
| Мариинский | 18 | 4244 | 8,94% |
| итого | 1753 | 354393 | 26,18% |
S Здесь и далее процент исчисляется от числа жителей округа
С другой стороны, в южных округах (Курганском, Ишимском, Ялуторовском и Омском) удельный вес обитателей «средне-небольших» селений снижался до 20, 15 и даже 12%. Таким образом, «средне-небольшая» деревня была характерна в большей степени для северных и восточных секторов Западносибирского региона, но не может считаться типичной применительно к юго-западному и «южно-центральному» району.
Ранжирование округов по абсолютной численности жителей населенных пунктов определенного типоразмера – в данном случае от 21 до 50 дворов – позволяет уточнить границы ареалов распространения данного типа селений. Эта ареалы, в отличие от полосы распространения самых малых (до 20 дворов) селений, никак не соотносились с природными зонами. Свыше половины обитателей селений с числом дворов от 21 до 50 были жителями пяти округов (в порядке уменьшения): Барнаульского, Томского, Ишимского, Кузнецкого и Тобольского. Расширив этот список до семи округов за счет следующих по рангу Бийского и Курганского округов, получаем сумму, превышающую 2/3 числа жителей в селениях данного типоразмера.
Таким образом, типоразмер «от 21 до 50 дворов» был характерен двум крупным районам: один охватывал центральную часть Томской губернии (показательно, что за его границами оставались, с одной стороны (западной) Каинский, а с другой (восточной) – Мариинский округа), а другой локализуется на широкой дуге от низовьев Иртыша (Тобольский округ) через Приишимье (Ишимский округ) к верховьям Тобола (Курганский округ). Столь же определенно выясняется, что селения с числом дворов от 21 до 50 не были характерны (при всей их абсолютной многочисленности), с одной стороны, очагу первичной колонизации Сибири – долине Туры и Среднему Тоболу (Туринский. Тюменский и Ялуторовский округа), с другой – Прииртышью и Барабе (Тарский, Омский, Каинский округа).
Группа населенных пунктов с числом дворов от 51 до 80 занимала по своей численности третье место после групп «21-50» (1753 населенных пункта) и «до 20» (1395 населенных пунктов). В эту группу, примыкавшую к среднему размеру сельского населенного пункта нижней границей своего интервала, входили 803 селения, т.е. 1/6 часть всех русских аграрных поселений Западной Сибири. По удельному весу дворов и жителей группа «средне-больших» селений вплотную приближалась к самой многочисленной группе селений «средне-малых» (21-50 дворов): более 50 тыс. дворов и почти 290 тыс. человек (свыше 1/5 всех сельских дворов и их обитателей). Среднее селение группы выглядело так: около 65 дворов и 360 жителей (при коэффициенте вариации немногим больше 25%).
Данный тип сельского населенного пункта был распространен во всех округах, однако его удельный вес среди прочих типов (по размерам) селений значительно различался. Наименее характерен «средне-больший» тип был северным округам: в Томском округе к нему относилось менее 12% селений, в Туринском – менее 10%, а в Тобольском – даже менее 5%. Зато в соседящем с Туринским и Тобольским Тюменском округе почти каждое четвертое селение имело размер от 51 до 80 дворов. Близкие показатели удельного веса группы в общей массе населенных пунктов – около 1/5 – имели Омский, Курганский, Ишимский, Бийский, Барнаульский округа. В сумме в этих пяти округах находилось свыше половины жителей селений с числом дворов от 51 до 80. Таким образом, в отличие от «средне-малых» (до 50 дворов) селений, населенные пункты «средне-большего» (до 80 дворов) типа характерны для центральных и южных районов Западной Сибири.
Размещение сельских населенных пунктов с числом дворов от 51 до 80.
| округ | сел. | жит. | жит.% |
| Барнаульский | 109 | 40310 | 29,55% |
| Тюменский | 51 | 19138 | 29,01% |
| Тарский | 61 | 20028 | 26,59% |
| Кузнецкий | 40 | 14270 | 24,64% |
| Бийский | 55 | 23140 | 23,33% |
| Омский | 67 | 21982 | 22,09% |
| Мариинский | 23 | 10295 | 21,70% |
| Каинский | 39 | 15416 | 20,78% |
| Томский | 55 | 20819 | 20,37% |
| Туринский | 26 | 8819 | 20,08% |
| Ишимский | 95 | 33569 | 19,76% |
| Курганский | 90 | 29707 | 16,96% |
| Ялуторовский | 69 | 21913 | 15,01% |
| Тобольский | 23 | 8327 | 13,68% |
| итого | 803 | 287733 | 21,25% |
Если же оценивать место данного типа населенных пунктов в системе расселения по удельному весу его жителей среди всего сельского населения, то на первое место с практически не различающимися показателями выходят два отдаленных друг от друга округа: Тюменский и Барнаульский. И в том, и в другом в селениях с числом дворов от 51 до 80 проживало 29-30% сельского населения округов. При этом особое значение приобретает факт гораздо большей общей численности населения огромного Барнаульского округа в сравнении с маленьким Тюменским: если в последнем в населенных пунктах «средне-большего» типа обитало 19 тыс. чел., то в Барнаульском – 40 тыс. или 14% всех обитателей такого типа селений в Западной Сибири. По этому показателю к Барнаулу приближались Ишимский (12%) и Курганский (10%) округа, однако в их собственном населении удельный вес жителей «средне-больших» селений был невелик (17-20%, т.е. ниже общерегионального показателя). Таким образом, «средне-больший» тип селений оказывается наиболее значимым компонентом в системе расселения на юго-востоке региона, в пределах Алтайского горного округа. Обратим внимание также на то, что по удельному весу жителей в населенных пунктах данного типа Кузнецкий и Бийский округа (собственно, и составлявшие вместе с Барнаульским «Алтайский горный округ») занимают в общем списке округов Западной Сибири 4-е и 5-е места (23 и 25% сельского населения округа). Для сравнения: примыкающие к Тюменскому округу Туринский (20%), Курганский (17%), Ялуторовский (15%) и Тобольский – менее 14% – округа существенно отличаются от Тюменского по удельному весу жителей селений «средне-большего» типа, подчеркивая специфичность повышенной роли его в формировании расселенческой сети именно в Тюменском округе.
В общем, сельские населенные пункты с числом дворов от 51 до 80 и средней численностью жителей около 360 чел. представляются наиболее характерными именно для восточной, алтайской окраины земледельческой полосы Западной Сибири.
Следующая по порядку величин группа аграрных селений объединяет населенные пункты с числом дворов от 81 до 120, при средней ~98 (округленно – 100) дворов. Таких селений в Западной Сибири насчитывалось несколько более 500, что составляло 10,5% от всех русских сельских населенных пунктов. Общее число их жителей приближалось к 270 тыс. человек – почти 1/5 русского населения региона.
Весьма характерно, что, в отличие от предыдущей группы (51-80 дворов), в распределении селений группы до 120 дворов наблюдается резкое возрастание неравномерности. Если в Мариинском, Ишимском, Курганском и Ялуторовском округах каждое пятое селение имело до 120 дворов, то в Томском, Туринском и Кузнецком округах – только каждое двадцатое-сороковое, а в Тобольском округе удельный вес селений данной группы падал ниже 1%.
Аналогичная картина вырисовывается и по удельному весу в населении округов жителей селений данной группы размерности: от 30% населения в Ишимском округе до 2% – в Тобольском. В общем в размещении на территории региона населенных пунктов с числом дворов от 81 до 120 прослеживается достаточно очевидная тенденция: их число и роль в расселении максимальны в южных, особенно в юго-западных районах Западной Сибири (половина обитателей селений данного типа в Западной Сибири находилась в Курганском, Ялуторовском и Ишимском округах; с присоединением Омского и Барнаульского округов эта доля доходит до 2/3) и резко уменьшаются в восточном и, особенно, северном направлениях, достигая минимума в Кузнецком и Тобольском округах. Длительность процесса колонизации и абсолютные результаты этого процесса оказываются вторичным, хотя и немаловажным фактором (обратим внимание на высокие позиции в общем списке таких далеко не полностью освоенных округов, как Омский, Бийский и Каинский).
Сходно с предыдущей группой размещение и роль населенных пунктов с числом дворов от 121 до 180 (в среднем 145 дворов и 750 жителей). Точно так же наибольшее значение населенные пункты данного размера имеют в южных округах, наименьшее – в северных и восточных.
Однако заметно и некоторое отличие: селения с числом дворов до 180 не играют существенной роли в формировании структуры расселения в южных округах Томской губернии. Особенно мала их роль для Барнаульского округа, где такие населенные пункты сосредоточивали всего 3,5% населения – меньше, чем даже в Кузнецком и Тобольском округах. Несомненно, что сходным был бы показатель и по Бийскому округу, если бы не присутствие в сети его расселения огромных «польских» сел. Таким образом, если размещение населенных пунктов с числом дворов до 120 отображало в основном экологический фактор, то селения, насчитывающие в среднем ~150 дворов, размещаются уже в основном согласно пространственно-временной структуре и абсолютной мощности колонизационных потоков. Показательно, что в пятерке крупнейших по численности жителей селений данного типоразмера округов (Курганский, Ялуторовский, Ишимский, Омский, Каинский), концентрировавших свыше 2/3 населения, в сравнении с предыдущим типоразмером место Барнаульского округа (закрытого до 1864 г. для переселений) занял Каинский – открытый для колонизации (в том числе принудительной).
Если селений с числом дворов до 180 было в Западной Сибири свыше двух с половиной сотен, то населенных пунктов от 181 до 250 дворов (среднее число дворов 206, а жителей – несколько более 1000 чел.) насчитывалось всего 80, т.е. к этой группе принадлежало только одно селение из шестидесяти. Значимую роль в системе расселения населенные пункты со средним числом жителей около 1 тыс. человек играли только в южных округах Тобольской губернии (Ялуторовском, Курганском, Ишимском – в них проживало свыше половины всех обитателей западносибирских селений-«тысячников»), а также в Каинском округе Томской губернии, сосредоточивая от 8 до 12% населения.
Размещение сельских населенных пунктов с числом дворов от 181 до 250.
| округ | сел. | жит. | жит.% |
| Барнаульский | - | - | - |
| Бийский | 5 | 7336 | 7,82% |
| Ишимский | 15 | 14019 | 8,25% |
| Каинский | 6 | 7113 | 9,59% |
| Кузнецкий | - | - | - |
| Курганский | 17 | 17672 | 10,09% |
| Мариинский | - | - | - |
| Омский | 7 | 6746 | 6,78% |
| Тарский | 1 | 1202 | 1,60% |
| Тобольский | - | - | - |
| Томский | 3 | 3807 | 3,73% |
| Туринский | 3 | 2886 | 6,57% |
| Тюменский | 4 | 4394 | 6,66% |
| Ялуторовский | 19 | 18070 | 12,38% |
| итого | 80 | 83245 | 6,18% |
Зато в Барнаульском, Кузнецком, Мариинском и Тобольском округах населенных пунктов этого типа вообще не было, а в Тарском к этому типу относилось всего одно селение (село Строкино на Оше ровно с 200 дворами). Отклоняющаяся от общей тенденции повышенная роль селений-«тысячников» в Бийском округе (почти 8% населения) объясняется просто: три из пяти бийских населенных пунктов с число дворов до 250 – это «польские» Лосиха, Секисовка и Бобровка. Как видим, размещение селений-«тысячников» почти полностью определяется интенсивностью и специфическими чертами колонизационных процессов.
Последнюю группу сельских населенных пунктов образуют всего 43 селения с числом дворов свыше 250. По своему среднему размеру (318 дворов и более 1500 жителей) типичное селение этой группы приближалось к небольшому сибирскому городу и превосходило средний промышленный поселок.
Размещение сельских населенных пунктов с числом дворов свыше 250.
| округ | сел. | жит. | жит.% |
| Барнаульский | - | - | - |
| Бийский | 2 | 3494 | 3,73% |
| Ишимский | 9 | 12148 | 7,15% |
| Каинский | 1 | 1170 | 1,58% |
| Кузнецкий | - | - | - |
| Курганский | 3 | 5429 | 3,10% |
| Мариинский | 4 | 8790 | 18,52% |
| Омский | 3 | 4917 | 4,94% |
| Тарский | 1 | 1052 | 1,40% |
| Тобольский | - | - | - |
| Томский | 1 | 1521 | 1,49% |
| Туринский | 1 | 1801 | 4,10% |
| Тюменский | 4 | 4787 | 7,26% |
| Ялуторовский | 14 | 20638 | 14,13% |
| итого | 43 | 65747 | 4,88% |
Более половины населенных пунктов «полугородского» уровня размещались на территории двух округов: Ялуторовского и Ишимского. При этом в первом из них значение очень больших аграрных селений было чрезвычайно велико – в них проживало 14% населения округа, а в его западной части – в долине Исети – удельный вес в населении жителей аграрных «полугородов» поднимался до 18%. Если обратить внимание на расположение населенных пунктов с числом дворов свыше 250 в соседнем Тюменском округе, то окажется, что они образуют с исетскими одну группу, располагающуюся между Турой на севере и Исетью на юге. Другая группа населенных пунктов этого размера обнаруживается в междуречье Тобола и Ишима в восточной части Курганского и юго-западной – Ишимского округа. Не исключено, что здесь мы имеем дело с переносом традиций, сформировавшихся еще на первой стадии освоения Исети.
В остальных районах Западной Сибири населенных пунктов с числом дворов свыше 250 было по 1-2, а на востоке и севере региона их вообще не было (их появление в Мариинском округе носит с очевидностью искусственный характер). Как правило, их расположение не противоречит предположению о том, что они играли роль «дублеров» городских центров. Таково, очевидно, место с. Богородского на Оби в Томском округе, с. Камышева – на середине расстояния между Омском и Каинском, с. Артынского на Иртыше – между Омском и Тарой, сл. Туринской – между Туринском и Тюменью.
Итак, абсолютно не слишком многочисленное, широко расселившееся по огромной территории русское население земледельческой полосы Западной Сибири создало, тем не менее, к середине ХIX в. систему расселения, обладающую стройной иерархией типов аграрных населенных пунктов по их величине (дворности).
При этом западносибирская система расселения не имела ничего общего с системой расселения, сложившейся к тому же времени к западу от Урала. Так, в Вологодской губернии сельское население в 1858 г. исчислялось почти в 875 тыс. чел. и размещалось на площади, по меньшей мере втрое, если не вчетверо, меньшей площади земледельческой зоны Западной Сибири [95]. Соответственно, плотность населения здесь была по меньшей мере вдвое выше западносибирской. Однако средний размер сельского населенного пункта в Вологодской губ. составлял всего 11 дворов – против 50 в Западной Сибири. Только 12% аграрных населенных пунктов Вологодской губ. превышали своим размером 20 дворов [96]. Сходную картину можно было наблюдать и в Пермской губернии, где среднее сельское поселение состояло из 14 дворов [97].
Таким образом, «русские старожилы» в Западной Сибири значительно отклонялись от типа расселения, на протяжении столетий существовавшего в земледельческой полосе Русского Севера. П. А. Колесников, рассматривая эволюцию размеров аграрного населенного пункта на Русском Севере в параграфе с характерным названием «Малодворность северной деревни», подчеркивает, что этот процесс характеризовался довольно высокой относительной динамикой: «с середины XVI в. и до середины 60-х годов ХIX в. отмечается четырехкратное увеличение количества дворов на деревню», но абсолютными малыми величинами: «Если в XVI в. в среднем было около 3 дворов, то… по «Спискам» - около 12 дворов». Некоторое укрупнение средних размеров населенных пунктов наблюдается в Подвинье и Поморье - до 18 - 22 дворов, но, собственно говоря, это не были в полной мере аграрные селения. П.А. Колесников подчеркивает концентрацию населения в селениях этого района в связи с «морским зверобойным промыслом, солеварением и судостроением» [98]. Крестьянство же как таковое по всему Северу вплоть до Урала еще и в середине ХIX в. предпочитало выраженно малодворное поселение.
Наложение на структуру расселения, представленную типами населенных пунктов по их размерам (числу дворов), системы сухопутных коммуникаций обнаруживает несомненное влияние трактов на величину расположенных на них селений. Удельный вес малых, до 20 дворов, населенных пунктов на линиях трактов был в два раза ниже, чем в сети расселения в целом, а с другой стороны, крупные и очень крупные аграрные селения, начиная с группы «80-120 дворов», встречались на трактах в 1,5 – 3 раза чаще, чем в стороне от них.
Распределение селений разного размера в сети сухопутных дорог (в% от числа населенных пунктов в данной зоне)
| число дворов | тракт | зона тракта | вне трактов | итого |
| до 20 | 15,61% | 28,94% | 42,42% | 28,82% |
| 21 – 50 | 31,69% | 38,50% | 32,27% | 36,22% |
| 51 – 80 | 18,48% | 16,98% | 13,08% | 16,59% |
| 81 – 120 | 14,70% | 10,28% | 6,85% | 10,50% |
| 121 – 180 | 11,37% | 4,16% | 3,18% | 5,29% |
| 181 – 250 | 5,05% | 0,83% | 1,22% | 1,65% |
| более 250 | 3,10% | 0,32% | 0,73% | 0,89% |
| Всего | 100,00% | 100,00% | 100,00% | 100,00% |
В то же время нельзя не видеть, что прохождение тракта не изменяло непосредственно связанную с ним подсистему расселения качественно. В этом отношении показательно, что удельный вес населенных пунктов самых распространенных типов – «21-50» и «51-80» дворов – был практически одинаков как на линиях сухопутных дорог, так и в прилегающих зонах и даже в районах, удаленных от каких бы то ни было трактов. Корреляционные связи распределения населенных пунктов по типам размеров между подсистемами трактовых (а), расположенных в зонах трактов (б) и в удаленных от сухопутных путей (в) районах, с одной стороны, и общей системой русского расселения практически неотличимы от единицы.
Однако конструктивная роль трактов в расселении обнаруживается при расчете на число жителей.
Распределение жителей селений разного размера в сети сухопутных дорог (в% от населения в данной зоне)
| число дворов | тракт | зона тракта | вне трактов | итого |
| до 20 | 3,13% | 8,36% | 13,35% | 7,64% |
| 21 – 50 | 16,15% | 30,22% | 28,05% | 26,17% |
| 51 – 80 | 16,16% | 23,40% | 21,76% | 21,25% |
| 81 – 120 | 19,19% | 20,84% | 15,73% | 19,71% |
| 121 – 180 | 20,88% | 12,04% | 10,67% | 14,21% |
| 181 – 250 | 13,00% | 3,30% | 5,26% | 6,15% |
| более 250 | 11,48% | 1,84% | 5,11% | 4,86% |
| Всего | 100,00% | 100,00% | 100,00% | 100,00% |
Если в системе расселения в целом наибольшую группу – свыше 1/4 – составляли жители селений, насчитывавших от 20 до 50 дворов, и точно таким же было положение как на территориях, прилегающих к трактам, так и удаленных от них, то на линиях самих трактов, во-первых, население распределялось между типами населенных пунктов по размерам относительно равномерно (различие максимума и минимума менее чем в 2 раза), а во-вторых, наиболее многочисленны были группы жителей селений «от 81 до 120» и «от 121 до 180» дворов. Почти половина всех жителей трактовых селений Западной Сибири обитала в больших и очень больших населенных пунктах с числом дворов в каждом свыше 120. В зонах трактов удельный вес этой группы населения снижался до 1/6, а на территориях, удаленных от трактов, вновь повышался более чем до 1/4. Трактовая подсистема расселения в расчете на распределение жителей по типам населенных пунктов обнаруживает весьма низкую корреляцию с общей системой – менее 0,6.
Таким образом, если в сети расселения полосы сухопутных коммуникаций не имели существенных отличий от смежных с ними и даже удаленных территорий, то в размещении населения тракты, действительно, представляли достаточно обособленную подсистему. В то время как в стороне от трактов наиболее типичным был обитатель селения от 21 до 80 дворов, на линиях трактов столь же типичен житель большого населенного пункта с числом дворов свыше 120. Нетрудно предположить соответствующие различия в формах и механизмах социальной регуляции, начиная от способов хозяйствования и кончая культурно-идеологической сферой.
Значение фактора размера населенного пункта в «инородческой» системе расселения
Распределение «инородческого» населения Западной Сибири по типам населенных пунктов, выделенных по числу дворов (до 20, 50, 80, 120 и т.д.), обнаруживает ожидаемый сдвиг в сторону малых и очень малых селений. Достаточно сказать, что средний «инородческий» населенный пункт имел всего 17 дворов и менее 100 жителей (против 50 дворов и 280 чел. в среднем русском аграрном селении)T. Девять из каждых десяти «инородческих» населенных пунктов насчитывали менее 50 дворов; в них проживало 70% оседлого «нерусского» населения региона. Наибольшие по числу дворов «инородческие» селения имели 148 и 146 дворов (Енбаевские юрты в Тюменском и Токусские – в Тобольском округах). Следует отметить, что фактически Енбаевские юрты составляли одно целое с Тураевскими, а в объединенном селении нужно считать уже 272 двора – как видим, «нерусское» население Западной Сибири имело по крайней мере одно селение «полугородского» типа (напомню, что у русских только аграрных селений таких размеров было свыше 40, не считая промышленных поселков).
Внутрирегиональное распределение типов (по размерам) «инородческих» селений, на первый взгляд, обнаруживает экологическую обусловленность преобладающего размера населенного пункта: в таежных и подтаежных Туринском, Томском и Мариинском округах от 70 до 85 % «нерусского» населения проживало в селениях с числом дворов менее 20.
Однако сравнение с показателями по расположенным в той же природной зоне Тарскому и особенно Тобольскому округам (только 32-34% жителей в малых селениях) отчетливо показывает степень этнокультурной определенности пределов роста населенных пунктов. В то же время промежуточный показатель Каинского округа (55% барабинских татар в малых селениях) вносит необходимый корректив в прямую связь между размерами селений и принадлежностью их обитателей к уграм и самодийцам, с одной стороны, и тюркам – с другой.
По удельному весу жителей малых селений к русскому типу приближаются «инородческие» подсистемы расселенияТюменского, Бийского, Кузнецкого и – в особенности – Ялуторовского округов (в последнем в населенных пунктах с числом дворов до 20 жили 3,7% татар и 3% русских). Напомню, что оседлое «нерусское» население Бийского округа создавалось усилиями Алтайской миссии, к тому же на его статистику, безусловно, влияло смешение под общим понятием «инородцев» собственно алтайцев, кузнецких телеутов [99] и «каменщиков». Нельзя исключить, что деятельность миссии отразилась и на расселении шорцев и телеутов в Кузнецком округе [100]. Однако в Тюменском и Ялуторовском округах структура расселения местных татар складывалась вне такого рода внешних факторов.
По значению в «инородческом» расселении населенных пунктов с числом дворов от 20 до 50 тенденции, прослеженные на группе малых селений, подтверждаются. Вновь со странной точностью совпадают доли жителей этого типа селений среди татар и русских Ялуторовского округа (12%). Выясняется, что тип селения с числом дворов от 20 до 50 был преобладающим в Кузнецком округе не только среди русских, но и среди «инородцев» – в таких селениях жила ровно половина тех и других. Предельно близки показатели по Тобольскому округу: 45% «инородцев» и 48% русских. По-видимому, все это отражает то обстоятельство, что населенный пункт размером до 50 дворов был оптимальным средоточием оседлого (или отклоняющегося в большей или меньшей мере в сторону «полуоседлости») населения, ведущего хозяйственную деятельность «сибирского» типа, т.е. скотоводческо-земледельческо-промысловую.
Селения с числом дворов от 51 до 80 в «инородческой» системе расселения были немногочисленны (всего 36 на Западную Сибирь). Однако в некоторых районах этот тип населенных пунктов имел серьезное значение в расселенческой сети. Так, в Бийском и Ялуторовском округах около 30% «инородцев» были жителями селений данного типа; в Мариинском, Тарском и Тобольском округах – около 20%. В то же время в Туринском и Томском округах такого типа селений у инородцев не было, а в Тюменском и Каинском округах значение единичных селений с числом дворов до 80 в общей структуре расселения было ничтожным.
«Инородческих» селений с числом дворов до 120 было только 14: больше всего – 5 – в Кузнецком округе, по 3 – в Тюменском и Ялуторовском и по 1 – в Бийском и Тарском. Наиболее существенна была их роль в локальной системе расселения в Ялуторовском округе – здесь ровно 1/3 местных татар концентрировалась в 3 больших селениях; на Алтае, под Кузнецком и Тюменью доля населения таких крупных населенных пунктов снижалась до 14-15%. В северных округах – от Туринска до Томска – больших «инородческих» селений не было.
Впрочем, как уже говорилось выше, в Тобольском округе имелось одно «инородческое» селение – юрты Токусские на Агитке – почти с 150 дворами. Еще три (а на самом деле два – см. выше) очень крупных татарских селения располагались под Тюменью и одно (Зимне-Сингульские юрты) – близ Ялуторовска. В Тюменском округе четверть всех местных татар жила в очень крупных селениях, в Ялуторовском – пятая часть. При этом в Ялуторовском округе опять наблюдается полное совпадение удельного веса татар и русских – жителей данного типа населенных пунктов; собственно говоря, подобное совпадение можно найти и в Тюменском округе, если к типу селений «до 180 дворов» отнести только Больше-Акиарские юрты с 660 жителями (7% местных татар при 11% русских в селениях аналогичного размера).
Диапазон вариантов взаимодействия русской и «инородческой» подсистем расселения был весьма широк: от независимого сосуществования под Тюменью до активных аккультурационных процессов (напомню, что речь идет только о расселении), причем знак аккультурации менялся от принятия русскими сложившихся местных принципов расселения на Иртыше (Тобольский округ) до целенаправленной деятельности по включению «инородцев» в русскую систему расселения на Алтае и под Кузнецком. К какому типу отнести несомненное сближение татарской и русской подсистем расселения в Ялуторовском округе – сказать пока трудно, но, по-видимому, здесь шли процессы, близкие к алтайским, хотя и не организуемые никем специально.
Что касается выяснения роли трактов в расселении «нерусских» жителей региона, то проведение аналогичных вышеприведенным относительно русских расчетов на материале «инородческих» селений юга Западной Сибири возможно только с очень большой долей условности: слишком велики были отображенные в системах расселений этнокультурные отличия не только между тюрками, с одной стороны, и уграми и самодийцами – с другой, но и между локальными группами данных этносов (что и было очевидно из предыдущего анализа).
«Инородческие» населенные пункты (но не их население!) распределялись примерно поровну между территориями, связанными с трактами и удаленными от них. Можно сказать, что «инородческие» подсистемы расселения проявляют большую «логичность» в связи с трактовыми зонами крупных селений и преобладанию малых поселений вдали от сухопутных дорог. Как ни странно, но именно распределение «нерусских» селений в их отношении к трактам ближе всего соответствует расхожему представлению о расселении в Сибири русских крестьян: общее преобладание малых населенных пунктов и их рассредоточение вдали от дорог (и, очевидно, городов), дополняемое относительно немногочисленными крупными притрактовыми селениями.
Город и пригородная деревня в Западной Сибири
Для оценки степени концентрации русского населения южной земледельческой зоны Западной Сибири вокруг городов и промышленных центров был применен простейший и достаточно условный подсчет. Именно: на первом шаге выделялись населенные пункты, расстояние которых от окружных, «заштатных» городов и крупных промышленных центров по данным СНМ не превышало 50 верст. Подчеркну: это расстояние не географическое, полученное обводом городских центров на карте окружностью заданного радиуса, а измеренное по реальным дорогам того времени. Преобладающий в земледельческой зоне Западной Сибири равнинный рельеф, разумеется, приближал длину дорог между населенными пунктами к геодезическому расстоянию между ними, но только приближал; абсолютно прямых путей нигде не было, поэтому села и деревни, отстоявшие от городов – по линиям дорожной сети – на 25-35 верст, на картах могли оказываться в 15-20 верстах от города по прямой. Соответственно, площадь зоны вокруг каждого города, измеренной по отстоянию селений на 50 верст по дорогам, всегда меньше площади, полученной построением окружности 50-верстного радиуса с центром в соответствующем городе (поселке) на карте.
Это предупреждение необходимо иметь в виду при оценке значимости дальнейших фактов. Пятидесятиверстные «зоны тяготения» были определены для 18 окружных и заштатных городов Тобольской и Томской губернии, а также 5 из числа крупнейших промышленных центров (Салаира, Сузуна, Павловска, Риддера и Зыряновска). К сожалению, по неадекватности сообщаемой источником информации пришлось отказаться от выделения таких зон вокруг Змеиногорска и ЛоктяT . Не рассматривались как центры притяжения также и поселки при винокуренных заводах, хотя по крайней мере некоторые из них (Успенский в Тюменском округе – 127 дворов и 553 жителя, Екатерининский в Тарском – 243 двора и 1366 постоянных жителей), несомненно, играли роль центральных мест в локальных структурах расселения. Таким образом, уровень центрированности системы русского расселения на городские и промышленные центры в нашем анализе занижен.
Теоретически возможная площадь 23 круговых зон радиусом 50 верст каждая составляет 180,5 тыс. кв. верст; на деле же, как было объяснено выше, площадь «зон тяготения» могла быть только меньше геометрически вычисленной. Однако и 180 тыс. кв. верст составляют всего 15% к общей площади земледельческой зоны Западной Сибири.
На этой территории сосредоточивалось 34,5% русского населения региона (540 тыс. человек), в том числе 28% собственно сельского населения (около 370 тыс. человек). Мне представляется небезынтересным, что столетие спустя, в 70-е годы XX в. в пределах 20-километровой удаленности от городов в южной части Западной Сибири размещалось 34% сельского населения, при этом совокупная площадь зоны составляла 12% территории региона [101]. Как видим, качественного различия с расселением столетней давности нет (при несравненно разросшейся сети самих городов, радикальном сдвиге в соотношении городского/сельского населения, качественном изменении транспортных систем и т.д., вплоть до изменившегося осознания времени). Уже в середине – начале второй половины ХIX в. каждый третий русский старожил» проживал либо в городе (или заводском и рудничном поселке городских размеров), либо в непосредственной близости от него: 50 верст по дорогам означали реальную возможность с внешнего края «зоны тяготения» за день добраться до ее городского центра.
Всего в русских сельских населенных пунктах было учтено 1354 тыс. жителей. Из них в «50-верстных зонах» оказалось 367 тыс. человек (27%). Напомню, что максимально возможная суммарная площадь этих зон составляла всего 15% от территории земледельческой полосы Западной Сибири. Таким образом, в пригородных местностях плотность размещения крестьян была почти вдвое выше, чем за пределами этих зон. Существенное значение имеет вопрос о численности и распределении по различным регионам Западной Сибири собственно сельского (крестьянского) русского населения, сконцентрировавшегося в «50-верстных зонах» вокруг городских центров.
Выше средней по региону концентрация сельского русского населения в пригородных зонах отмечается в 5 округах: Туринском, Тюменском, Тобольском, Кузнецком и Курганском. В двух округах: Томском и Ишимском – в пригородных зонах проживало по 27% крестьян, что равно среднерегиональному показателю. В 7 округах: Каинском, Мариинском, Ялуторовском, Омском, Бийском, Барнаульском и Тарском – уровень пригородной концентрации был ниже среднерегионального.
Сельское пригородное население Западной Сибири (русские крестьяне в селениях «50-верстных зон»).
| абсолютно | от общего числа в округе | |||
| округ | селений | жителей | селений | жителей |
| Туринский | 140 | 28193 | 50,91% | 64,18% |
| Тюменский | 91 | 29906 | 41,36% | 45,33% |
| Кузнецкий | 92 | 21206 | 31,29% | 36,62% |
| Тобольский | 184 | 21682 | 37,78% | 35,63% |
| Курганский | 156 | 60176 | 36,28% | 34,36% |
| Томский | 131 | 27689 | 27,58% | 27,09% |
| Ишимский | 124 | 45188 | 26,84% | 26,60% |
| Каинский | 56 | 18245 | 25,69% | 24,59% |
| Мариинский | 23 | 11044 | 25,84% | 23,27% |
| Ялуторовский | 110 | 32944 | 29,49% | 22,56% |
| Омский | 54 | 21531 | 16,88% | 21,64% |
| Бийский | 46 | 19356 | 16,61% | 19,52% |
| Барнаульский | 85 | 20729 | 14,78% | 15,19% |
| Тарский | 71 | 10291 | 20,58% | 13,66% |
| Общий итог | 1360 | 366770 | 28,10% | 27,09% |
Однако при этом отличие от средних 27% показателей по Каинскому (25%), Мариинскому и Ялуторовскому (по 23%) могут считаться незначительными; в Бийском округе фактический процент концентрации был едва ли не вдвое выше рассчитанного здесь (см. выше о невозможности использования СНМ для анализа расселения в Рудном Алтае); так что существенно отличались от среднего показателя два округа: Барнаульский и Тарский (по 14-15% крестьянского населения в пригородных зонах; причем в Барнаульском округе «50-верстная» зона рассчитывалась вокруг трех центров: Барнаула, Павловска и Сузуна).
Среди округов первой группы, с повышенной концентрацией сельского населения в пригородных зонах закономерно присутствуют все три западных, старозаселенных – Туринский, Тюменский и Тобольский. При этом в двух последних «50-верстные зоны» центрировались на крупнейшие городские центры. А вот наличие в этой же группе Кузнецкого и Курганского округов выглядит некоторой неожиданностью.
Курган по абсолютным размерам (660 дворов и 4,9 тыс. жителей) не производил впечатление возможного центра притяжения для многочисленного сельского населения. Тем не менее вокруг этого среднего по сибирским масштабам города в «50-верстной зоне» сконцентрировалось более 60 тыс. человек – свыше 1/3 всех крестьян более чем плотно – по сибирским меркам – заселенного округа. Кстати, это наивысший абсолютный показатель населения пригородных зон по всей Западной Сибири: каждый шестой западносибирский пригородный крестьянин проживал именно вблизи Кургана. Если в Кузнецком округе пригородных крестьян было всего вдвое больше, чем жителей в обоих центрах зон расселения (собственно Кузнецке и Салаирском промыщленном узле), то в Курганском – по меньшей мере в 12 (!) раз. Похоже, что известная поговорка «Тюмень – столица деревень» с гораздо большим правом должна прилагаться к Кургану, ведь вокруг Тюмени с ее почти 15-тысячным населением группировалось 30 тыс. крестьян – та же пропорция, что и в Кузнецком округе – в пригородной зоне проживало людей только вдвое больше, чем в центре.
Пригородные зоны заметно отличались от периферии только в категориях самых крупных селений. При этом отклонения в категориях «до 250 дворов» и «свыше 250 дворов» были разнонаправленными: селения первого типа относительно чаще встречались в пригородных зонах, а самые крупные населенные пункты – вдали от городских центров. Впрочем, это совершенно понятно – ведь в центрах пригородных сетей расселения уже находились крупные (заведомо более 250 дворов) поселения (минимум дворов приходится на Колывань/Чаусск – всего 258; даже в Нарыме их было на 10 больше).
Таким образом, пригородные зоны в сетях расселения обладали типологически той же особенностью, что и линии трактов (и территории, тяготевшие к трактам в целом): наиболее характерными для них были не крупнейшие типоразмеры селений, а занимавшие 2-3 места в этой иерархии. Любопытно, что на трактовых линиях, как мы видели, максимумы достигались в группе селений с числом дворов до 180, а в пригородных зонах – до 250. Получается, что сухопутные дороги как бы распространяли на значительные расстояния от городских центров принципы расселения, складывавшиеся в пригородных зонах с характерным сдвигом величин локальных центров, соответствовавшим отмечавшейся ранее разнице в плотности населения между окрестностями городов и отдаленными от них территориями.
Совершенно особенный тип структуры пригородного расселения обнаруживается в Курганском, Ялуторовском и Тарском округах. Здесь поблизости от городских центров наблюдаются максимумы в категориях населенных пунктов «до 20 дворов» с последующим правильным уменьшением удельного веса пригородных зон по мере увеличения типоразмеров селений.
Особенно выразительна ситуация в Курганском округе, где не далее чем в 50 верстах от окружного центра располагались 23 малых селения из 32 во всем округе. С другой стороны, не менее отчетливо проявляется слабость окружного центра как возможного центра расселенческой сети на примере Тары: фактически иерархия типоразмеров селений в пригородной зоне этого города заканчивалась на уровне «до 80 дворов»; селений со средним числом дворов около 100 и 150 было здесь всего 3 (из 39 в округе!), а более крупных не было вовсе. По-видимому, Курган, Ялуторовск и Тара образовывали сугубо локальные сети расселения, играя роль, сопоставимую с крупными селениями аграрного типа, а не с городами как таковыми.
Прямую противоположность составляют четыре округа: Туринский, Тюменский, Омский и Кузнецкий. В них пригородные зоны оказываются средоточием наиболее крупных населенных пунктов.
Если в отношении Тюмени и Омска ситуация не выглядит неожиданной – первый город был экономическим центром Западной Сибири, а второй – просто крупнейшим городом региона, то типологическое объединение с ними в одну группу самых малых западносибирских окружных центров – Туринска и Кузнецка – обладает некоторой эвристической спецификой. Впрочем, в Кузнецком округе мы имеем дело, как уже говорилось, с двумя центрами зон пригородного расселения. Что же касается Туринска, то, очевидно, его значение как городского центра нуждается в переоценке, с учетом не только административного и экономического фактора, но и роли этого старинного городка как культурного центра [102]. Нельзя исключать, что культурный фактор мог играть существенную роль в образовании центрированных на города сетей расселения и в других местах Сибири; просто в отношении Туринска, очевидно, конструктивное значение параметра «культура» оттеняется отсутствием иных возможных стимулов в структурированной концентрации населения в пригородной зоне.
Полицентричные пригородные зоны.
В границах некоторых округов сельские поселения взаимодействовали не с одним, а с несколькими центрами городского типа. Так, что касается Омского округа, то в нем существовали две изолированные друг от друга пригородные зоны – вокруг Омска и Тюкалинска (последний незадолго до составления СНМ был окружным центром). При их раздельном анализе выяснилось, что, во-первых, они были фактически равномощны (и вокруг Омска, и вокруг Тюкалинска в пригородных зонах проживало по 10,5-11,0 тыс. человек сельского населения), а во-вторых, при сходстве их структур тюкалинская пригородная сеть расселения выглядит более органичной, чем омская.
Конечно, нельзя не учитывать, что мы имеем сведения только о северном секторе пригородов Омска – южная его половина лежала за административными границами Тобольской губернии. Но в то же время слишком уж велика разница между размерами Омска – почти 30 тыс. жителей – и Тюкалинска, в котором не набиралось и 1500 человек. Даже если южная половина омской пригородной зоны имела такое же население, как северная, то и тогда получается, что конструктивная роль маленького Тюкалинска в организации локальной системы расселения была раз в 10 выше, чем можно было бы ожидать по его населению (а Омска, соответственно, ниже). Пожалуй, пара Омск-Тюкалинск дает возможность «взвесить» значение в организации русского расселения административного (потестарного) фактора; как видим, значение это оказывается минимальным, если не отрицательным.
Ситуация с двумя пригородными зонами в Кузнецком округе в точности подобна той, которая выявилась в Прииртышье. Прежде всего, кузнецкая и салаирская 50-верстные зоны были абсолютно равны друг другу как по числу входивших в каждую из них аграрных селений (по 46), так и по числу жителей в этих селениях: 10 тыс. человек вокруг Кузнецка, 11 тыс. – вокруг Салаира. Интересно, что присоединение к русским селениям «инородческих» ничего не меняет – в обоих пригородных ареалах оказывается по 13 тыс. сельских жителей. При этом нельзя, конечно, забывать, что центр кузнецкого пригородного ареала – город Кузнецк – имел едва 1,8 тыс. жителей, а в Салаирском, Гурьевском и Гавриловском поселках в общей сложности жило почти 6,5 тыс. Следовательно, структурообразующий потенциал «горного города» был приблизительно втрое меньше, чем города официального. В пользу последнего, конечно, работала двух с половиной вековая традиция расселения, но в основном сказывалось более удобное размещение Кузнецка на местности, в окружении пригодных для сельскохозяйственного использования земельных массивов, в то время как поселки, составлявшие ядро салаирского ареала, были привязаны к рудным месторождениям, топливным (лесным) и гидроэнергетическим ресурсам Салаирского кряжа.
Собственно структура расселения в кузнецком и салаирском пригородных ареалах также была в высокой степени сходной. Максимумы достигались в наиболее крупных типоразмерах населенных пунктов. По условиям далекого от завершения заселения района местную иерархию типоразмеров увенчивали селения «до 180 дворов» (их было 3: села Ильинское, Ваганово и Бачатское со 120-140 дворами в каждом). По одному селу из этой группы входило в каждую пригородную зону, а третье – Ваганово – играло роль локального центра расселения на Средней Ине.
Таким образом, в Кузнецком округе «сдвоенная» пригородная зона обладала единой структурой в обоих своих ареалах, причем структура эта показывает высокую степень организованности расселения в условиях неполной заселенности территории. Крохотный и как будто бы находившийся в стороне от основных пространственных экономических структур региона Кузнецк обнаруживает весьма высокий потенциал в формировании системы расселения, причем в отличие от Туринска (культурного центра) и Тюкалинска (крупнейшего транспортного узла) функциональная специализация Кузнецка пока не очевидна.
В Барнаульском округе пригородная зона была даже не дву- (как в Омском и Кузнецком округах) а трицентричной: собственно город Барнаул, Павловский и Сузунский заводы. При этом Павловск, отстоя от Барнаула на 48 верст, находился точно на внешней границы пригородного ареала окружного города; в свою очередь, зоны тяготения к Павловску и Сузуну перекрывали друг друга в долине Оби. Таким образом, пригородная зона Барнаульского округа была представлена трицентричным, но пространственно единым ареалом.
Тем не менее, в этом слитном ареале отчетливо выделяется пригородная зона самого Барнаула; по числу входивших в нее аграрных поселений и их жителей она вдвое превосходила пригородные ареалы Павловска и Сузуна вместе взятых (соответственно, 60 и 25 населенных пунктов; 13,5 и 7 тыс. жителей). Таким образом, наблюдение, сделанное на данных по Кузнецкому округу, согласно которому город имел превосходство над промышленными поселками как структурообразующий центр, в Барнаульском округе находит полное подтверждение. Крупный, особенно сравнительно с Кузнецком, город (в Барнауле было столько же – 1,9 тыс. – дворов, сколько в Кузнецке жителей), эффективно концентрировал вокруг себя население, имея при этом по меньшей мере двукратное превосходство над промышленными поселками; замечу, что совокупные размеры Сузуна и Павловска немногим уступали Барнаулу – почти 1,5 тыс. дворов. Конечно, нельзя не вспомнить, что Сузун находился в центре заповедного – в смысле запретного для сельскохозяйственного освоения – лесного массива, что затрудняло размещение и тем более рост сельских поселений в пределах 50-верстного расстояния от него; что касается Павловска, то он фактически входил в пригородный ареал Барнаула, внося свой вклад в концентрацию населения в пределах 50-верстной зоны вокруг города. Тем не менее, при всех этих оговорках, учитывая также и кузнецкий материал, можно утверждать, что крупные промышленные поселки («горные города») при всей своей экономической и социальной значимости, занимали в иерархии системообразующих центров расселения второе место, уступая как малым, так и, разумеется, крупным «официальным» городам.
Что же касается структуры сети расселения, то она в двух ареалах пригородной зоны (барнаульском и павловско-сузунском) была глубоко различна. Достаточно обширная сеть населенных пунктов вокруг Барнаула не обладала никаким структурно организованным единством. В ней, например, относительно преобладали малые (до 50 дворов) и очень малые (до 20 дворов) поселения; резко пониженным был удельный вес селений с числом дворов до 80. В то же время павловско-сузунский ареал имел поразительно выдержанную структуру расселения, в которой удельные веса типоразмеров населенных пунктов правильно возрастали от самых малых до крупных (по местным условиям таковыми были селения «до 120 дворов»).
Замечу еще, что удаленные от городских центров территории Барнаульского округа, с очевидностью, не могут быть представлены как однотипные структуры расселения. Скорее всего, их нужно рассматривать как конгломерат локальных подсистем расселения, возглавляемых, вероятно, аграрными селениями с числом дворов до 180.
Таких во всем округе насчитывалось 7, причем ни одно из этих селений не входило в пригородную зону. Три из них – дд. ТальменкаT, Детлова (нынешний Искитим) и с. Бердское образовывали плотную констелляцию в низовьях Берди; с. Хабаринское являлось центром освоения долины Бурлы (очевидно, вместе с Карасуком); с. Овечкино и д. Вилкова составляли центр расселения на р. Кулунде; наконец, с. Крутиха (крупнейшее из всех негородских поселений округа – 170 дворов) находилось в географическом центре зоны освоения, включавшей в себя и Бурлу, и Карасук, и Приобское плато (район Ордынского). Обращает на себя внимание отсутствие населенных пунктов высшего для округа типоразмера на Чумыше и в южной Кулунде. Если в последнем районе крупные селения могли еще просто не успеть сформироваться – район в середине XIX в. только заселялся, то отсутствие выраженного локального центра на старозаселенном Чумыше свидетельствует о глубокой специфике исторически сложившейся здесь системы расселения.
Таким образом, в отношении Барнаульского округа можно сделать вывод о различии типологии сформировавшихся на его обширной территории локальных систем расселения, что находило отражение и в неоднородности пригородной зоны: ее примыкающая к городу Барнаулу часть была заселена плотно, но фактически бесструктурно, а связанная с Павловским и Сузунским заводами периферия, напротив, имела четкую и рациональную структуру.
Города и нерусское население региона.
Обобщенная характеристика расселения западносибирских «инородцев», разумеется, имеет весьма условный характер. Объединение разнящихся по языку, хозяйственно-культурному типу, религии, правовому положению и т.п. групп «нерусского» населения возможно, пожалуй, только с тем обоснованием, что понятие русские охватывало также весьма и весьма несходные между собой группы, единство между которыми устанавливалось едва ли не по одной конфессиональной ориентации – православие, да и то было представлено рядом вариантов, равно как и язык.
Тем не менее, распределение «инородцев» между типоразмерами селений в пригородных зонах и на периферии оказывается весьма логичным. Более того, это распределение обнаруживает сходство с наиболее «продвинутыми» локальными вариантами русского пригородного расселения.
Прежде всего, оказывается, что «инородцы» были представлены в пригородных зонах фактически в той же пропорции к своей общей численности, что и русские: у последних, как мы видели, отношение между сельскими жителями пригородных ареалов и периферии составляло 35 : 65, а у «инородцев» – 31 : 69. Что касается самой «инородческой» сети расселения, то в пригородных ареалах она представала в виде, предельно близком к «тюменско-туринскому» типу организации поселенной иерархии. Малые селения (до 20 дворов) встречались в пригородных зонах почти вдвое реже, а средние и большие – вдвое чаще, чем на периферии.
Таким образом, «инородческое» население южной части Западной Сибири было интегрировано в единую систему расселения с русскими в том числе и в отношении концентрации на города. Разумеется. в основном речь при этом идет о тюркоязычных группах, а среди них, в особенности, о тюменских, ялуторовских и тарских татарах: в пределах 50-верстного расстояния от городов в одноименных округах проживало от трети до более чем половины всего «инородческого» населения (отметим, что относительная концентрация «инородцев» под Тобольском и Томском была гораздо ниже).
Расселение и гидрографическая сеть
В 60-е годы XIX в. «русское старожильческое» население земледельческой полосы Западной Сибири (без Сургутского и Березовского округов) насчитывало свыше 1,4 млн. чел. (без городов). Сеть расселения состояла из почти 5 тыс. населенных пунктов. Решительно преобладающим было расположение селения на берегу естественного водоема; при колодцах и прудах показаны только 126 селений с 20 тыс. жителей. Среди естественных водоемов абсолютно доминировали три вида: «река», «речка» и «озеро»; на «протоках», «ручьях», «ключах» и т.п. находились только 114 селений. Таким образом, на завершающем этапе первой фазы колонизации Сибири «русское старожильческое» население имело не ограниченный демографическим давлением доступ к гидроресурсам осваиваемой территории. Это позволяет предположить, что в размещении населенных пунктов относительно водоемов заметную роль играли компоненты этнической культурной системы.
В исторической этногеографии России сложилась мнение, согласно которому преобладающим типом расселения русского этноса является «долинный»: поселения располагаются на берегах «рек»; выдвижение населенных пунктов к стоячим водоемам, а тем более отрыв их от естественных водоемов связывается с административным давлением и уплотнением населения [103]. Между тем, сам автор научной концепции типов расселения, В. П. Семенов-Тян-Шанский, предостерегал от абсолютизации привязки расселения славян к речным долинам [104], подчеркивая особую значимость «долинно-овражного» подтипа, при котором селение размещается на небольшом (сезонном) водотоке, а не на сколько-нибудь крупной реке.
Составители СНМ проводили различение между «рекой» и «речкой», иногда даже по-разному определяя водоток в его верховьях и низовьях. Статистика поселений «русских старожилов» Западной Сибири по параметру связи с водоемом того или иного типа сразу же обнаружила расходящиеся с обыденно-научным представлением закономерности.
Прежде всего, вопреки распространенному представлению о том, что заселение западносибирской степи произошло в конце ХIX – начале ХХ в., выяснилось, что еще на полстолетия раньше каждый четвертый «русский старожил» обитал на озере. Свыше 1000 русских приозерных селений освоили берега более чем 700 западносибирских озер; а о степени освоенности можно судить хотя бы по такому факту: на оз. Чаны существовало к 60-м годам XIX в. 23 селения, в которых жило 6 тыс. чел. Можно усилить значение совершенно правильного тезиса В.А. Липинской о возрастании в XIX в., в сравнении с предшествующими столетиями, «числа поселений при озерах» [105].
Интересную корректировку устойчивых представлений о смещении населения с берегов рек и речек к берегам озер Южной Сибири только в ходе вторичной волны переселений конца XIX – начала XX в. дает сравнение данных СНМ по Томской губернии (1858 г.) и сведений конца XIX в.: «в Бийском округе, занимавшем южную часть края, поселения у рек и ручьев составляли 86,4%. а в Барнаульском, куда входила степная часть, только 69,1%; здесь было довольно много населенных пунктов, лежащих по берегам озер (7,6%). Селений, вообще не имевших поблизости естественных водоемов, в степной части было 23,3%, а в предгорной в два раза меньше (11,6%)» [106].
В середине XIX в. в Барнаульском округе при озерах располагались 16% населенных пунктов, а в Бийском – 3,2%. Таким образом, переселенческая волна не только не повысила удельного веса приозерных селений, но и понизила его в полтора-два раза. В ходе переселений конца XIX столетия преимущественно основывались населенные пункты, лишенные естественных источников водоснабжения. В середине века они составляли 0,9% селений в Барнаульском округе и 1,1% – в Бийском; в абсолютных числах это, соответственно, 5 и 7 селений. К концу века, как видим, их относительная численность возросла в 10-25 раз.
Поскольку приозерный тип расселения охватил в Западной Сибири почти 1/4 часть сельского населения, постольку он оказался значимым для характеристики системы расселения в целом, а не только для «степных уездов». Само перемещение населения к степным озерам, принявшее столь массовые масштабы, нуждается в осмыслении как культурное (хотя бы как хозяйственно-культурное) явление. При этом было бы странно говорить о вынужденности перемещения к озерам от рек: плотность сельского населения в земледельческой полосе Западной Сибири не превышала в общем 2-3 чел. на кв. км.
Но самым характерным для «русско-старожильческой» системы расселения в Западной Сибири оказалось решительное преобладание «речек» перед «реками»: на первых располагалась половина селений и жителей, на вторых – чуть более четверти. При этом существенной разницы между средним размером селения на «реке» и на «речке» не обнаруживается. Более того, среднее «речное» селение было меньше, чем стоявшее при малой речке. Впрочем, в этом отношении наблюдались значительные локальные колебания, резюмировавшиеся в масштабах губерний тем, что в Тобольской губернии «речное» селение было существенно меньше «речкового»: 47 и 57 дворов, – а в Томской губернии пропорция была слабее выражена и имела противоположный знак: 51 двор против 46. Таким образом, большие реки не концентрировали население или, во всяком случае, делали это очень слабо.
По очень старой, еще с XVIII в., традиции считается, что расселение по рекам (без различения их размеров) отражало «вольнонародную» колонизацию, а противовесом ей было административно предписанное расселение по трактам. Данные 60-х годов XIX в. по меньшей мере, не подтверждают этого. В группе населенных пунктов на трактах (почти 900 селений) удельный вес населения, живущего на «реке», повышается, сравнительно с общими показателями с менее чем 27 до почти 30%. Так что тракты не только не оттягивали население с берегов рек, но, наоборот, привлекали его к рекам. Впрочем, значимость этого привлечения не надо преувеличивать: трактовое селение на «реке» оказывается в среднем наименьшим в сравнении с «речковым» или тем более «озерным»: 81 – 83 – 90 дворов.
Однако при всем том остается вопрос: насколько обосновано предположение, что расселение в связи с гидрографической сетью может рассматриваться как этнокультурно окрашенный феномен? Может быть, распределение селений «русских старожилов» между «реками», «речками» и «озерами» отражает только специфику западносибирского ландшафта?
Немногочисленное (менее 80 тыс. человек) нерусское население земледельческой полосы Западной Сибири, ведшее оседлый образ жизни, образовало достаточное число селений – свыше 800, – чтобы по их расположению можно было сделать качественные выводы. Более половины «инородческих» населенных пунктов размещались как раз на берегах «рек», третья часть – «речек» и менее 1/8 – «озер». Таким образом, проживая в большой части чересполосно с «русскими старожилами», тюрки, угры и самодийцы юга Западной Сибири организовывали свою подсистему расселения «с обратным знаком» по отношению к русской подсистеме. В гидрографической сети они последовательно выбирали крупные реки, в то время как «русские старожилы» – малые речки и озера. Таким образом, этнокультурный характер отношения к водоемам при выборе места поселения отрицать не приходится.
Конечно, на локальном уровне обнаруживается множество вариантов, в большей или меньшей степени уклоняющихся от общей тенденции. Так, не в каждой своей территориальной группе одинаково проявляло предпочтение к «рекам» или «озерам» неоднородное по происхождению и культурной наследственности тюркское население Западной Сибири. Равным образом просматриваются некоторые локальные особенности отношения к водоемам и среди «русских старожилов». Весьма специфично в этом отношении выглядит русское население Нижнего Иртыша, явно тяготевшее в своем расселении именно к большой реке. Сравнение с расселением в Нарымском крае, сходном по природным условиям с Нижним Иртышем, обнаруживает, что дело не в одном ландшафте. В Нарыме «русские старожилы» с очевидностью сторонились берегов Оби, предпочитая Кеть, Парабель и малые притоки. Сосредоточенное на большой реке население Нижнего Иртыша должно было обладать какими-то культурными (а возможно, и субстратно этническими) особенностями. Обнаруживаются и еще более компактные, чем нижнеиртышская, зоны отклонений от общей тенденции: на Туре вокруг Туринска, на Оби от Крутихи (ныне район Камня-на-Оби) до Бердска и т.д. Есть основания и в этих местах искать оригинальные истоки культуры относительно небольших групп «русских старожилов».
Конечно, нет ничего странного (с хозяйственной точки зрения) в стремлении русских сибиряков селиться на речках – небольших и просто малых. Речка обеспечивала водоснабжение селению в 50 – 70 – 100 дворов (т.е. – полутысяче человек и полутысяче голов скота) ничем не хуже большой реки. Речка была существенно безопаснее большой реки в весенние и летние половодья. Речка предоставляла возможности для простого и дешевого мельничного строительства. В то же время, поселяясь на «речке», а не на «реке», русские сибиряки отказывались от использования заливных лугов, занимавших в поймах Иртыша и Оби тысячи квадратных верст. Не интересовала их, как следует из факта расселения, и возможность повседневного речного рыболовства,. Наконец, и транспортные возможности большой реки не перевешивали в глазах «старожилов» преимуществ малой речки.
Однако только ли одни узко практические соображения руководили поведением «русских старожилов» при выборе для места жительства «реки» или «речки»? Думаю, что при столь важном выборе мотивация исходила от культурной системы как целого, вплоть до архаических в своем генезисе представлений о «воде» как ценности. При этом позитивная ценность «воды» проявлялась в случае выбора для места жительства «речки», а негативная – «реки».
В самом деле, неширокий и неглубокий водный поток предполагает доступность для человека обоих берегов; при этом сама «речка» оказывается центральным, осевым элементом пространства жизни. Большая река ограничивает возможность достигать другого своего берега – и шириной, и глубиной, и силой потока, а дважды в год – в ледостав и ледоход – становится вообще непреодолимой преградой. Поэтому жизнь на большой реке – это в известном смысле жизнь «спиной к реке».
Дополнительный свет на семантику «реки» и «речки» проливает тонкое наблюдение, сделанное Л. А. Скрябиной. На основании полевых наблюдений (дополненных архивными и литературными сведениями) она предложила связать общеизвестное различие между «улично-рядовой» и «беспорядочной» планировками русских селений с типом водоема, при котором селение находится:
«Первые поселения по Томи и в ее бассейне имели два типа планировки, определявшиеся размером водного пространства. Они располагались на одном берегу в линейном порядке, причем вдоль реки чаще всего строились двор и хозяйственные постройки. Однолинейная застройка большинства старинных деревень сохранялась вплоть до конца XIX в. В дальнейшем, с появлением переселенцев и увеличением численности хозяйств, планировка превратилась в рядовую. параллельно первой «прибрежной» улице застраивались еще 2 – 3 улицы. При малых реках деревни располагались обычно на обоих берегах в свободной (разбросанной) застройке, и усадьбы находились на значительном расстоянии друг от друга. Позднее вокруг первоначальных «гнезд» образовывались улицы и переулки. Поселение в этом случае не имело главной улицы и ярко выраженного центра» [107].
Представляется возможным интерпретировать вариант приречного рядового расположения дворов как образование линейной оси застройки (соответственно, и социальной жизни) – улицы, негативно отображающей речное русло. Река при этом оказывается в полном смысле этого слова «на задворках», выступая границей селения. Напротив, малая речка сразу же образует центр развивающегося поселения, при этом отсутствие линейности в организации застройки не задает никакой другой оси, которая могла бы выступать фактором центрирования (и, соответственно, образования периферии) поселенной среды обитания. Таким образом, селение на берегу реки сразу отгораживается от нее; селение при малой речке – включает водоем в свою среду в качестве органического компонента. Именно аспект «органичности», «домашности» препятствует выделению русла речки в качестве (криво)линейной оси планировочной структуры: речка не рассматривалась «русскими старожилами» как иерархически высшее пространственное явление, подобно большой реке или тракту.
В русском фольклоре «река» выступает преимущественно в роли границы, лимеса, в том числе и кардинального лимеса – между жизнью и смертью [108]. Малая речка тоже не проста: именно в ее омутах «черти водятся», – но отношение к «водяному» представляется близким с отношением к «домовому», т.е. образ «речки» вписывается в повседневный круг мировидческой мифологемы. С этой точки зрения выглядит совершенно не произвольным то обстоятельство, что среди сельских населенных пунктов Западной Сибири нет (или почти нет) одноименных с большой рекой, но весьма и весьма много – носящих имя малой речки. Своего максимума эта тенденция достигает как раз в случае приозерных поселений: здесь идентичность имени водоема и места жительства выглядит нормой. Тождество имен означает тождество и субъектов имен. В этом смысле «речка» и «озеро» совпадают с понятием «родного селения – двора – дома», а «река» – нет.
«Река» идентична в своем имени другому классу поселенческих объектов – городам: «Туринск», «Тобольск», «Тара», «Омск», «Томск», «Енисейск» и т. д. Тут же надо отметить ограничения этого списка. Из наибольших рек Сибири передал имя городу только Енисей. Любопытно, что первоначальный Якутск именовался именно «Ленским острогом», но затем не удержал этого имени. С другой стороны, «Иркутск», «Барнаул», «Тюмень» – получили имена по малым речкам, т.е. в соответствии с «деревенской» моделью номинации. Совпадений имени города с именем большой реки достаточно, чтобы обратить внимание на подобие семантики «Реки» и «Города» – оба мыслятся русской фольклорной системой погранично. Находящееся на грани частью принадлежит к запредельному, иному, чужому, – отсюда и сдержанно отчужденное отношение к «государеву городу» и к большой реке, на берегу которой он стоит. Более того, представляется возможным, что массовое переселение к озерам, не вызывавшееся земельной теснотой, могло быть культурно санкционировано повышенным рангом «озера» в мифологической иерархии типов водоемов.
К типологически сходным выводам пришел В. А. Булкин на древнерусском материале: «…город располагался на берегу крупной реки (Днепр, Западная Двина, Принять, Великая, Волхов) в устье ее притока, который, подчеркну, и давал название поселению. Топонимическая продуктивность имени большой реки полностью отсутствует: неизвестно ни одного древнерусского города, который бы получил свое название по указанным выше и другим, не менее значительным рекам, — Волга, Ока, Ловать, Десна, Сож, Березина, Неман. Зависимость названия города от имени крупной реки обнаруживается столетиями позже». Намечая путь для возможной интерпретации данного явления, автор замечает, что «не лишено смысла обращение к письменным источникам VI—VII вв., а, может быть, и более раннего времени, дающих представление о среде обитания славян в догосударственный период. Они свидетельствуют о поселениях в лесах, у неудобопроходимых рек, болот и озер. И позже, в эпоху славянского расселения и строительства первых городов при выборе названий поселений имена больших рек, видимо, продолжали отчуждаться, а предпочтение отдавалось наименованиям небольших притоков» [109].
Изучение сельского расселения в Северо-Западном регионе России привело у аналогичным выводам В. С. Жекулина: «Как свидетельствуют данные археологии, новгородские славяне в VII—IX вв. расселялись главным образом по малым рекам— притокам Ловати, Полы, Шелони, Мсты и др. Например, из 143 могильников, описанных в бассейне Ловати, 102 (71,5%) расположены на ее притоках. 82,5% сопок находится на притоках р. Полы. 71% — на притоках р. Шелони. Сопоставление археологической карты современного расселения показало, что многие поселения занимают места древних славянских селищ…» О приозерном типе расселения: «Карты Генерального межевания свидетельствуют о полной освоенности озерных берегов в XVIII в. Здесь образовалось немало устойчивых центров освоения территории — города Валдай, Осташков, с. Полново и др.» (Автор подчеркивает устойчивость освоения и заселения берегов озер в противоположность нестабильной расселенческой ситуации на водоразделах). Как вывод и рекомендацию для последующих разработок В. С. Жекулин отмечает: «Отдавая должное крупным рекам как историческим трассам освоения территории, мы все же считаем, что объектами историко-географического изучения должны стать прежде всего сравнительно небольшие речные и озерные бассейны…» [110]
Итак, мотивация выбора «русскими старожилами» Западной Сибири места поселения в связи с водоемами может быть реконструирована как опирающаяся на этнокультурно заданную систему ценностей, в которой практические потребности органично взаимодействовали с мировоззренческими структурами.
Глава III. Некоторые черты старожильческой топонимии
При распространении этноса но новые территории происходит не только его адаптация к новым ландшафтным условиям и преобразование самих этих условий в соответствии с развивающейся моделью хозяйственной деятельности и пространственного воплощения социальной организации, т.е. процессы, в сумме своей могущие быть поименованными «реальным освоением» пространства, но и осуществляется не менее грандиозный процесс «идеального освоения» новых территорий обитания. В первую очередь этот процесс включает в себя познание географических и природоведческих особенностей заселяемой территории, в ходе которого создается общее представление о ее пределах и наполнении этих пределов: реками, озерами, горами., лесами, лугами, степями и т.д., и т.п.
Однако познание географического объекта, неважно – природного, или самого являющегося результатом человеческой природопреобразующей деятельности, – обязательно включает в себя процедуру его, этого объекта, именования, придания ему некоторой определенности в поле идеальных образов пространственных явлений [111]. Более того, именование географического объекта предшествует его картографической фиксации и нарративному атрибутированию ему некоторой существенной для построения общей модели среды обитания данного этноса совокупности признаков. Поэтому топонимическое систематизирование объектов на территории расселения этноса является самым первым и решающим моментом идеального освоения пространства данным этносом: придав географическим объектам в некотором регионе имена, приемлемые для данной этноязыковой системы (заметим сразу – мы не говорим о присвоении имен, принадлежащих к системе одного языка; языковая система этноса – понятие гораздо более широкое, чем доминирующий в сфере общения язык [112]), этнос, носитель данной системы, заявляет всему прочему миру о принадлежности этой территории со всеми ее природными богатствами ему и только ему, присваивает данный локус пространства, превращает его в сферу своего жизнеобеспечения и место развития.
Сразу же попытаемся четко определить культурно-исторические рамки исследуемой ситуации. В данной работе мы предполагаем обсудить механизмы номинации географических объектов в зоне расселения великорусского этноса в Северной Азии (Сибири) в период до середины XIХ вв. Помимо всех прочих особенностей, данная эпоха обладает, на наш взгляд, кардинальным отличием от последовавшей за ней (и длящейся до нашего времени) именно в сфере топонимической практики. Именно: до середины XIХ в. формирование топонимической системы зоны русского расселения в Сибири происходило стихийно, являлось результатом функционирования массовой народной культуры. За исключением (да и то не абсолютным) городов и других административных центров, имена остальным географическим объектам: рекам, озерам, болотам, горам, а главное – селениям – присваивались и устанавливались конвенционально населением, имеющим отношение в своей практической деятельности к этим объектам.
В середине ХIX в. топонимическая ситуация в Западной Сибири начинает существенно изменяться. Первая же волна относительно массовых коллективных переселений из Европейской России, пришедшаяся на 1846 – 1853 гг. («киселевские переселения»), повлекла за собой не менее массовое административное вмешательство в процесс именования населенных пунктов: «…Казенная палата запросила генерал-губернатора, «как именовать вновь заведенные селения на участках». Гасфорд 22 сентября 1853 г. приказал: «дать следующие наименования селениям: Николаевское, Александровское, Константиновское», и далее идет перечень всех имен императорского дома. Закончив этот список, остальным поселкам генерал-губернатор разрешил «присваивать названия тех округов, откуда прибыли переселенцы» [113].
Во второй половине XIХ и в ХХ столетии административный фактор в формировании топонимической системы в Сибири решительно возобладал. Теперь ойконимы – имена сел и деревень – стали создаваться специализированными на данной процедуре секторами системы управления, а проще говоря – начальством. «Участкам (переселенческим) давали названия землеустроители Переселенческого управления по самым разным поводам» [114]. Поэтому столь заметна в топонимической номенклатуре грань между живыми, разноязыкими по своему генезису именами географических объектов, созданными в период первичного освоения Сибири и формирования в ней русского старожильческого субэтноса, – и «стертыми», клишированными как по лексике, так и по морфологическому оформлению (знаменитые окончания «-ка» в именах деревень, «-ск», а позднее «-горск» в именах городов и поселков) ойконимами эпохи преобладания, если угодно, бюрократической культуры.
Чисто теоретически мыслимы три стратегии поведения колонистов, расселяющихся на новой для себя и своего этноса территории:
а) переселенцы принимают топонимическую систему аборигенов; нетрудно видеть, что при этом по меньшей мере в топонимическом отношении, т.е. в отношении «идеального освоения» пространства, переселенцы просто интегрируются с аборигенным населением;
б) переселенцы создают новую топонимическую систему, прибегая при этом к лексическим и формантным средствам своего языка; в качестве варианта возможно использование калек-переводов с туземных названий, однако основным методом такого подчеркнуто агрессивного топонимического поведения становится образование подсистемы ойконимов (имен населенных пунктов) посессивного, владельческого (или мемориального – о содержании этого понятия, возможно, будет сказано дальше) содержания;
в) переселенцы осуществляют перенос географических названий на новую территорию из мест своего выхода; предполагается, что эти названия заведомо принадлежат топосистеме данного этноса, независимо от источников своего образования в некотором неопределенно далеком прошлом.
На практике всегда реализуется смешанная модель поведения, в которой находится место элементам всех трех стратегий. Достаточно посмотреть на карты обеих Америк или Австралии, т.е. крупных регионов континентального ранга, ставших в Новое время объектами реального и идеального освоения представителями североевропейских и иберийских народов, чтобы убедиться в этом. Разумеется, точно такой же вывод можно сделать и на материале сибирской русской топонимии [115].
Нужно сказать, что в топонимической литературе, поскольку она создается прежде всего языковедами, особое внимание уделялось адаптации переселенцев к аборигенным топосистемам и адаптации переселенцами самих этих систем к принципиальным моделям своего языка. Это понятно: послойный, стратиграфический анализ топонимических массивов справедливо считается одним из важнейших методов реконструкции этнокультурной истории того или иного региона [116].
Что касается собственно русской топонимии Сибири, то в ее изучении наибольшие успехи достигнуты в систематизации и формантном анализе ойконимов, что уже позволило сделать выводы о серьезных различиях между старожильческой и переселенческой моделями именования населенных пунктов [117]. При этом особенностью старожильческой практики номинации селений признается повышенный, в сравнении с последующими периодами, удельный вес посессивных имен деревень, образовывавшихся от фамилий или родовых прозвищ первопоселенцев, потомки которых, как правило, продолжали в дальнейшей истории населенного пункта составлять большую или значительную часть его населения.
Правда, здесь по-прежнему не все ясно. Конечно, не вызывает вопросов именование деревни (близ Томска) «Вершининой», когда чуть ли не все ее жители уже и в XIХ в. носят ту же фамилию, но вот рядом расположенные деревни Проскокова и ВарюхинаT также названы по фамилиям вероятных первонасельников, которых среди их жителей в самом скором времени не оказалось – ушли в другие места, а названия деревень почему-то остались прежними [118]. Точно такая же история произошла с возможными основателями деревень Кривощеково и Толмачево (район Новосибирска): уже через 10-15 лет после первого упоминания об этих селениях среди их жителей не было ни Кривощековых, ни Толмачевых, более того, ближайшие носители последней фамилии обнаружились чуть не в полутысяче верст южнее [119] (а Кривощековы вообще исчезли). Таких примеров можно привести десятки, и они наглядно показывают, что имя деревне, образованное от фамилии/прозвища, по крайней мере, далеко не всегда было связано с устойчивым, социально значимым владением, а зачастую превращалось в типичный мемориальный ойконим [120].
Посессивные (владельческие) названия населенных пунктов.
Для характеристики традиций именования населенных пунктов в первую очередь имеет значение абсолютный и относительный уровень распространенности владельческих по своему происхождению названий (с суффиксами «-ев/-ов» и «-ин»). Всего таких названий СНМ отмечено 3520 – немногим более половины от всего корпуса ойконимов русских селений Западной Сибири (6889). Относились эти названия к 2900 населенным пунктам; при этом в среднем на каждое селение приходилось 1,2 посессивных названия, т.е. 6 владельческих названий на 5 селений. Таким образом, по общему правилу одно из каждых пяти селений имело одновременно два владельческих названия, что очевидно, отражало не столько смену поселенцев на ранних этапах колонизации, сколько слияние двух (а иногда и более) существовавших первоначально отдельно друг друга, хотя и располагавшихся в непосредственном соседстве, деревень.
Наибольшим относительным распространением посессивов, разумеется, характеризуются районы относительно раннего заселения (XVII в.), наименьшим – позднего (XVIII – начала ХIX вв.). Даже среди старозаселенных округов резко выделяется Туринский, в котором почти 2/3 селений носили владельческие названия. Не исключено, что заметное возвышение роли владельческих названий среди русских селений именно Туринского округа можно связать с поддерживаемой здесь в XVII-XVIII вв. традицией индивидуального «вотчинного» землевладения местного (в основном мансийского) населения.
Размещение населенных пунктов с владельческими (посессивными) названиями.
| Округ | селений | селений с владельческими названиями |
% |
| Туринский | 277 | 219 | 61,86% |
| Ялуторовский | 374 | 235 | 52,81% |
| Тюменский | 224 | 149 | 51,03% |
| Ишимский | 462 | 280 | 48,78% |
| Тобольский | 489 | 326 | 48,30% |
| Томский | 480 | 315 | 45,06% |
| Тарский | 347 | 187 | 44,10% |
| Кузнецкий | 309 | 224 | 42,99% |
| Каинский | 219 | 135 | 39,71% |
| Барнаульский | 579 | 373 | 39,22% |
| Курганский | 430 | 193 | 34,90% |
| Омский | 321 | 133 | 33,17% |
| Бийский | 298 | 116 | 24,17% |
| Мариинский | 90 | 20 | 11,11% |
| Итого | 4899 | 2905 | 42,17% |
Если же говорить об абсолютных величинах, то особенно распространены были владельческие ойконимы с формантом «-ев/-ов» в Барнаульском (326 названий), Томском (293 названия), Тобольском (267 названий) округах. Меньше всего их было в Мариинском округе – всего 16, а из округов с ранее (в основном, до середины столетия) сформировавшейся ойконимической системой – в Бийском (95 названий), Омском (ровно 100 названий) и Каинском (120 названий) округах.
Другой подтип посессивов, оканчивающихся на «-ин(-а/-о), был представлен 1045 названиями – свыше 15% всего ойконимического массива. Максимумы приходятся на те же округа, что и по форманту «-ов/-ев»: Тобольский (138), Барнаульский (127) и Томский (113 названий); почти так же многочисленны имена такого типа в Кузнецком (105) и Ишимском (100) округах. Точно так же совпадают и ареалы минимальной представленности форманта; не принимая во внимание Мариинский округ (7 названий), это Бийский (34), Омский (45) и Каинский (50) округа.
Следовательно, общее наблюдение, по которому посессивные ойконимы, т.е. названия населенных пунктов (преимущественно, разумеется, деревень), образованные от фамилий и прозвищ их основателей, присущи зонам старого заселения, в целом подтверждается. Однако территорию Барнаульского округа никак нельзя считать зоной старого, раннего заселения, а именно на ней численность посессивов максимальна. Так что абсолютной связи между многочисленностью посессивов и временем первичного освоения территории не было.
Несколько неожиданное вхождение Барнаульского округа в одну группу с районами первичной колонизации Сибири заставляет попытаться более детально рассмотреть вопрос о распространении на его территории ойконимов двух посессивных подтипов (с формантами «-ев/-ов» и «-ин»). Из почти тысячи (947) ойконимов округа посессивы составляли чуть менее половины (453).В свою очередь, из этого числа почти половина (205 или 45%) сосредоточивалась на территории 1-го, чумышского участка Барнаульского округа. Во 2-м, расположенном на левобережье Оби и восточной Кулунде, участке таких названий было вдвое меньше (108), а в западной и северной Кулунде (3-й участок) и междуречье Оби и Берди (4-й участок), соответственно, 68 и 72. Впрочем, в процентном отношении ко всем ойконимам посессивы 4-го участка составляли более половины (51%), что, хотя и заметно ниже, чем в 1-м, чумышском участке (почти 60%), но превышает средний показатель по округу (48 %). Таким образом, посессивные ойконимы в Барнаульском округе сосредоточивались и играли повышенную роль в топонимической системе правобережья Оби.
При этом интересно, что в соседящих с Барнаульским округом 1-м и 2-м участках Томского округа удельный вес посессивных ойконимов ниже, чем в Томском округе в целом. Зоной их полного преобладания были 3-й (яйско-чулымский) участок и Тогоурское отделение (Нарымский край). В Нарыме посессивы составляли 62% русских ойконимов, а на Яе – даже 75%. В южной части округа показатели удельного веса посессивов не превышали те числа, которые мы видели в северных участках Барнаульского округа: во 2-м, верхотомско-инском участке – 58% (как и на Чумыше), а в 1-м (чаусском) – 50% (51% вокруг Сузуна).
Итак, северная часть Барнаульского округа – долина Чумыша и правобережье Оби – выступала непосредственным продолжением зоны преимущественного распространения посессивных, владельческих названий населенных пунктов, центр которой совпадал с томским очагом раннего заселения. Учитывая, что заселение обского правобережья и Чумыша происходило на 50-100 лет позже, чем формирование системы сельского расселения в районе Томска, можно говорить о сохранении топонимической традиции в данном районе в течение XVII – первой половины (или даже третьей четверти) XVIII в. После этого можно предполагать ее постепенное угасание.
В эту же, центрированную на Томск зону входила и территория Кузнецкого округа. В его северной и западной частях удельный вес посессивов достигает 66-68%, а на юге, в том числе и в непосредственной близости к окружному центру, он снижается до 46%. Мы видим, что сама по себе давность заселения не связана напрямую с традицией владельческой номинации населенных пунктов. Эта традиция, с очевидностью, бытовала между первопоселенцами Томска, и их потомки в течение столетия и более раздвигали территориальные пределы господства данной традиции. Напротив, в Кузнецке влияние данной традиции следует считать заметно ослабленным уже в первые десятилетия освоения района. Все это наводит на мысль о необходимости изучения происхождения первопоселенцев Томского и Кузнецкого районов исходя из предварительной гипотезы не сходства, а различия между территориями выхода, соответственно – локальными культурно-историческими «корнями».
Концентрация посессивных ойконимов не столько в самом ядре первичного заселения, сколько на его северной периферии, прослеживающаяся по Томскому округу, не была абсолютным правилом. Так, на территории Тюменского округа владельческие названия деревень составляли от 60 до 70% всех ойконимов в трех из четырех участков. Исключением, всего с 50% посессивов, был 4-й, тавдинский участок – северная таежная окраина земледельческого освоения в Северном Зауралье. Практически аналогично выглядит конфигурация ойконимической системы в Тобольском округе: те же 60-70% владельческих названий во всех участках (при небольшом снижении в 3-м, территория которого охватывала долину Иртыша вверх от Тобольска к устью Ишима) и те же 50% – в самом северном, нижнеиртышском участке.
В Ялуторовском округе максимум распространения посессивов (около 70%) приходится на южный, Емуртлинско-суерский 3-й участок. А в непосредственно соседящих с этим районом 1-м и 2-м участках Курганского округа удельный вес владельческих названий ниже 50%; впрочем в южных 3-м и 4-м участках он падает до 30%. В этом отношении степные 3-й и 4-й участки Ишимского округа совпадают с северными участками Курганского округа – те же несколько менее 50%. Максимального распространения посессивы здесь достигают не на севере, в 1-м, Абатском участке, а во 2-м участке, территория которого охватывала Вагай (63% посессивов). Напомню, что в соседнем 1-м участке Ялуторовского округа удельный вес посессивов был как раз самым низким – около 55%.
Совершенно независимо от соседей выглядят в отношении распределения посессивных ойконимов участки Тарского округа. Максимум (65%) здесь приходится на 3-й участок – окрестности г. Тары и долина Оши. Минимум – только 36% – характеризует 4-й участок – Иртыш вверх к Омску и низовья р. Тары. Самое же любопытное, что всего 42% посессивов обнаруживаются в нижне-ишимском, 2-м участке, территория которого (вокруг Викуловой слободы) стала осваиваться еще в середине XVII в. Это практически совпадает с удельным весом посессивов в юго-западном 2-м участке Омского округа, при том что максимум владельческих названий приходится на 3-й участок (между Тюкалинском и долиной Оши) – более 45%. Интересно, что поздно заселявшийся 5-й участок Омского округа (охватывал Чановский бассейн с запада и юга) имел в составе своих ойконимов 38% посессивов. т.е. гораздо больше, чем в освоенном существенно раньше районе, прилегающем к самому Омску и на нижней Оми (1-й и 4-й участки, 25-28%).
Территория Каинского округа в отношении размещения ойконимов владельческого типа отчетливо делится на две зоны. К первой принадлежит западная часть округа – 3-5-й участки на Тартасе, Средней Оми и в Чановском бассейне. Здесь удельный вес посессивов колеблется от 40 до 50% с закономерным снижением в южном направлении. Вторую зону составляет один – 2-й участок – окрестности Каинска и верхняя Омь. Здесь названий деревень с формантами «-ев/-ов» и «-ин» более 70%, т.е. на уровне самых раннезаселенных очагов колонизации. Наконец, в слабозаселенной восточной периферии округа (Убинское, Каргат), составлявшей 1-й участок, посессивов всего 17%. Меньший удельный вес посессивов отмечается только в предгорных 1-м и 2-м участках Бийского округа – соответственно, 16% и 14%. В 3-м участке того же округа (по Оби вниз от Бийска и долина Чарыша) удельный вес посессивов составлял около 40%.
Абсолютный максимум степени распространенности владельческих названий селений фиксируется на территории Туринского округа. Интересно, что в направлении от Туринска вниз по Туре к Усть-Нице и Тюмени удельный вес посессивов умеренно высок – 55%. Зато на запад от Туринска, по направлению к Верхотурью (2-й участок) свыше 80% (точно – 83,2%) ойконимов были образованы с формантами «-ев/-ов» и «-ин». Фактически то же мы видим и на территории 3-го участка (Тавда и Пелым) – 78% посессивов.
Группировка участков по удельному весу в общей массе их русских ойконимов названий с формантами «-ев/-ов» и «-ин» позволяет уточнить общее правильное представление о наибольшей распространенности посессивов в очагах первичной колонизации.
Районы Западной Сибири с максимальным удельным весом названий населенных пунктов с формантами «-ев/-ов», «-ин».
| округ | участок | район | посессивы |
| Туринский | 2 | верхняя Тура | 83,21% |
| Туринский | 3 | верхняя Тавда, Пелым | 77,88% |
| Томский | 3 | Яя, нижний Чулым | 75,00% |
| Тобольский | 1 | нижний Тобол | 71,43% |
| Каинский | 2 | верхняя Омь | 70,21% |
| Тюменский | 2 | средняя Тура | 68,75% |
| Кузнецкий | 2 | верхняя Иня | 68,25% |
| Ялуторовский | 3 | Емуртла, Суерь | 67,83% |
| Тюменский | 1 | Пышма | 65,57% |
| Кузнецкий | 3 | средняя Томь | 65,54% |
В первую десятку участков, на территории которых от 2/3 до 4/5 названий населенных пунктов содержали указанные форманты входят по преимуществу районы действительно старозаселенных округов: Туринского, Тюменского, Тобольского, Томского, Кузнецкого. Однако наличие в этой же группе двух участков Ялуторовского и, особенно, Каинского округов заставляет относиться к положению о «старозаселенности» с известными оговорками. На деле никак не могут считаться зонами первичной колонизации и дающие максимум по типу посессивов районы (участки) Томского и Кузнецкого округов.
Вырисовываются контуры нескольких «центров» концентрации ойконимов посессивного типа. Один располагался на крайнем северо-западе полосы земледельческого освоения в Западной Сибири – на верхней Туре и пелымских верховьях Тавды. Другой находился в небольшом, но все-таки отдалении от первого – на Средней Туре и Пышме. Третий охватывал низовья Тобола. Четвертый – ялуторовское Затоболье по Емуртле и Суери. Пятый центр (неожиданно) обнаружился на верхней Оми. Наконец, самая обширная территория концентрации владельческих типов названий деревень представляла собой широкую полосу, начинавшуюся от низовьев Чулыма, охватывавшую долину Яи, пересекавшую Томь в ее среднем (применяясь к современной географии – «кемеровском») отрезке течения и завершавшуюся на верхней Ине и предгорьях Салаира. В современных границах это западная часть Кемеровской области (без районов, прилегающих к Кузнецку/Новокузнецку). На этой относительно поздно заселенной русскими территории встречается 334 посессивных ойконима – почти десятая часть (9,6%) от их общего числа в Западной Сибири. Для сравнения – в пяти северо-западных участках Туринского, Тюменского и Тобольского округов, выделяющихся максимальным удельным весом посессивов, названий этого типа практически столько же – 351.
Районы Западной Сибири с минимальным удельным весом названий населенных пунктов с формантами «-ев/-ов», «-ин».
| округ | участок | район | посессивы |
| Бийский | 3 | верхняя Обь, Чарыш | 39,08% |
| Омский | 5 | озеро Чаны | 37,80% |
| Тарский | 4 | средний Иртыш, нижняя Тара | 36,21% |
| Курганский | 3 | правобережье Тобола | 34,06% |
| Барнаульский | 3 | Кулунда | 32,38% |
| Курганский | 4 | верхний Тобол | 30,00% |
| Омский | 4 | нижняя Омь | 27,96% |
| Омский | 1 | окрестности Омска | 25,45% |
| Каинский | 1 | Убинское, Каргат | 16,67% |
| Бийский | 1 | Бия, Ануй | 15,79% |
| Бийский | 2 | Рудный Алтай | 13,95% |
География территорий, на которых названия населенных пунктов владельческого типа были представлены в наименьшей степени, может быть описана проще. Прежде всего, это южная полоса Западной Сибири: от верхнего Тобола под Курганом через омское Прииртышье, южную Барабу, Кулунду до Алтая. Необходимо отметить характерный разрыв в этой полуторатысячеверстной полосе – Приишимье и прилегающая к нему южная полоса Абатской степи. Локальных минимумов вне южного приграничья два: на Среднем Иртыше и в низовьях Тары, а также на востоке Барабы (Убинское-Каргат). Разумеется, на территории Мариинского округа (Кия, средний Чулым) посессивные ойконимы были распространены еще слабее.
Требует, как представляется, дальнейшего анализа в этой картине только полное вхождение в зону «посессивного минимума» всей территории Бийского округа (хотя и с разными участковыми показателями – от 40 до 14%). Дело в том, что в отличие от расположенных к западу территорий, в Бийский округ не было ни добровольных, ни принудительных массовых переселений по крайней мере с конца XVIII в. Поэтому механизм вытеснения владельческих имен деревень должен здесь был несколько отличаться от того, который приводил к аналогичному результату в ходе основания селений на вторичной и даже третичной волнах внутрисибирской колонизации, дополняемых постоянным притоком переселенцев (до середины XIX в. – преимущественно принудительных, а позднее и вольных) в южных районах (участках) Тобольской губернии.
Каждый пятый населенный пункт, название которого было образовано по владельческому типу, зафиксирован в СНМ как имеющий также и другое название (а иногда и несколько), иной, не посессивной структуры. Абсолютно наиболее многочисленны такие параллельные двойные и тройные имена были у селений Барнаульского округа, а относительно общего числа селений с владельческими названиями значимыми были также показатели Бийского, Каинского и Кузнецкого округов – в них от 30 до 40% селений с именами-посессивами носили и имена других типов. В наименьшей степени такой параллелизм прослеживается на северо-западе региона, в округах Тобольской губернии, а среди них самое малое число – и абсолютное, и относительное – селений с «именами-дублерами» было в Ялуторовском округе.
Наличие у населенных пунктов с названиями посессивного (владельческого) типа параллельных названий иных типов.
| имели также другие названия | имели только названия «владельческого» типа | Итого | ||||
| округ | селений | % | селений | % | селений | % |
| Мариинский | 10 | 50,00% | 10 | 50,00% | 20 | 100% |
| Бийский | 51 | 43,97% | 65 | 56,03% | 116 | 100% |
| Барнаульский | 135 | 36,19% | 238 | 63,81% | 373 | 100% |
| Каинский | 43 | 31,85% | 92 | 68,15% | 135 | 100% |
| Кузнецкий | 64 | 28,57% | 160 | 71,43% | 224 | 100% |
| Омский | 30 | 22,56% | 103 | 77,44% | 133 | 100% |
| Курганский | 43 | 22,28% | 150 | 77,72% | 193 | 100% |
| Тобольский | 58 | 17,79% | 268 | 82,21% | 326 | 100% |
| Тюменский | 24 | 16,11% | 125 | 83,89% | 149 | 100% |
| Ишимский | 43 | 15,36% | 237 | 84,64% | 280 | 100% |
| Томский | 44 | 13,97% | 271 | 86,03% | 315 | 100% |
| Тарский | 23 | 12,30% | 164 | 87,70% | 187 | 100% |
| Туринский | 25 | 11,42% | 194 | 88,58% | 219 | 100% |
| Ялуторовский | 16 | 6,81% | 219 | 93,19% | 235 | 100% |
| Общий итог | 609 | 20,96% | 2296 | 79,04% | 2905 | 100% |
Таким образом, на юго-востоке Западной Сибири процессы размывания традиции присвоения населенным пунктам владельческих названий происходили наиболее активно. С другой стороны, на северо-западе региона посессивные названия в гораздо большей степени сохраняли свою исключительность. Как показывает первенство в этом отношении Ялуторовского округа, дело не только в «старозаселенности» (большая часть территории округа никак не может быть отнесена к зоне первичного освоения). По-видимому, удержанию традиции владельческого именования селений на определенных территориях способствовала схожесть расселенческих условий в середине XIX в. с теми, которые были присущи районам первичной колонизации веком и более раньше. Значимым фактором при этом была и географическая близость таких районов, но важнее, как представляется, было поддержание реальных экономических и культурных связей между территориями «старого» и «нового» заселения. Периферийность и некоторая изолированность Томского и Кузнецкого очагов раннего освоения по отношению к основной территории Томской губернии объясняет, почему на территорию Барнаульского округа традиция сохранения владельческих названий воздействовала слабее, чем на территорию Ялуторовского округа со стороны северо-западного (Туринск-Тюмень-Тобольск) очага ранней колонизации.
В огромном массиве названий, образованных с помощью владельческих по своему общему значению формантов «-ев/-ов» и «-ин», встречаются и такие, которые собственно владельческими считаться никак не могут. Так, в Западной Сибири было 10 деревень с названием «Березова», 2 – «Соснова», 1 – «Черемухова». По своей структуре это эллиптированные (усеченные) названия, в первоначальной своей форме звучавшие как «Березовая», «Сосновая» и т.п. Интересно, что исходные, полные формы названий типа «Березовая» и т.д. не были распространены. Они встречаются только как определение в сложносоставных названия: «Березовый Мыс», «Березовый Яр». Отпадение окончаний может быть интерпретировано как преобладание владельческой модели образования имен населенных пунктов в данной местности и в данное время. Показательно, что, например, названия «Березова» совершенно определенно группировались в районах старого заселения и связанных с ними зонах более позднего возрождения традиций первого этапа колонизации: из 10 деревень 4 находились в Кузнецком округе, 2 – в Туринском, по одной – в Тюменском, Томском, Ишимском и Ялуторовском округах. Как на курьез можно указать гипертрофированный случай удвоения владельческого форманта: в Курганском округе один из выселков звался «Березовов» (№ 1697), при этом ни одной деревни «Березовой» не только по соседству, но и во всем округе не было.
Всего «классические» посессивные топонимы, оканчивающиеся на «-ев/-ов» или «-ин» (-а/-о), встречались в Западной Сибири 3480 раз. Вариантов их было несколько меньше – 2355. Впрочем, максимум повторности достигал всего 15 случаев – это было название деревни «Кузнецова», а следующим по численности было название «Плотникова» – 13 случаев.
Вообще список самых распространенных владельческих названий (каждое было представлено не менее чем 8 случаями) содержит почти исключительно фамилии общерусского типа, без бросающейся в глаза сибирской специфики, а тем более экзотики: Кузнецова – 15, Плотникова – 13, Быкова – 11, Горбунова – 10, Казанцева – 10, Куликова – 10, Пушкарева – 10, Белова – 9, Соколова – 9, Савина – 9, Воробьева – 8, Киселева – 8, Комарова – 8, Конева – 8, Петрова – 8, Романова – 8, Шипунова – 8, Щербакова – 8, Гришина – 8, Еремина – 8, Шадрина – 8,
Местные» названия населенных пунктов.
Немаловажным для суждения о принципах и стратегии номинации населенных пунктов, которых придерживались «русские старожилы» Западной Сибири, представляется вопрос о языке-источнике. Не вдаваясь в лингвистические тонкости, можно поделить весь массив ойконимов на русские по языку происхождения и «местные», опирающиеся на лексику сибирских языков. При этом все владельческие ойконимы (напомним, что речь идет о названиях только русских селений) можно с достаточным основанием считать русскими и по языковому происхождению, вне зависимости от того, из каких языков (тюркских, угорских, пермских и т. д.) заимствованы лексемы, образовавшие прозвища и фамилии, отразившиеся, в свою очередь, в посессивных названиях.
Таким способом удалось установить, что местными (если угодно, «инородческими») было около 1200 названий из почти 6900 – около 17-18%. Основная часть ойконимического массива Западной Сибири, как видим, была образована на лексической базе русского языка.
Абсолютно наиболее многочисленными были местные ойконимы в Барнаульском (161), Томском (153) и Бийском (129) округах. Если учесть, что следующими по порядку убывания идут Мариинский, Кузнецкий и Каинский округа, то можно сказать, что местные, иноязычные названия были наиболее распространены в пределах Томской губернии – около 740 или 60% их общего числа в Западной Сибири (ойконимы Томской губернии составляли менее половины – 46% – названий русских населенных пунктов Западной Сибири).
Местные («сибирские») названия в ойконимической системе Западной Сибири.
| названия | |||||||
| местные | русские | ||||||
| округ | владельческие | прочие | итого русские | всего | местные,% от общего числа | местные,% от невладельческих | |
| Мариинский | 98 | 23 | 59 | 82 | 180 | 54,44% | 62,42% |
| Каинский | 90 | 170 | 80 | 250 | 340 | 26,47% | 52,94% |
| Томский | 153 | 406 | 140 | 546 | 699 | 21,89% | 52,22% |
| Кузнецкий | 108 | 313 | 100 | 413 | 521 | 20,73% | 51,92% |
| Тарский | 88 | 208 | 128 | 336 | 424 | 20,75% | 40,74% |
| Бийский | 129 | 129 | 222 | 351 | 480 | 26,88% | 36,75% |
| Омский | 91 | 145 | 165 | 310 | 401 | 22,69% | 35,55% |
| Барнаульский | 161 | 454 | 336 | 790 | 951 | 16,93% | 32,39% |
| Туринский | 31 | 258 | 65 | 323 | 354 | 8,76% | 32,29% |
| Ялуторовский | 55 | 266 | 124 | 390 | 445 | 12,36% | 30,73% |
| Тюменский | 34 | 176 | 82 | 258 | 292 | 11,64% | 29,31% |
| Тобольский | 77 | 405 | 193 | 598 | 675 | 11,41% | 28,52% |
| Ишимский | 52 | 314 | 208 | 522 | 574 | 9,06% | 20,00% |
| Курганский | 64 | 222 | 267 | 489 | 553 | 11,57% | 19,34% |
| Итого | 1231 | 3489 | 2169 | 5658 | 6889 | 17,87% | 36,21% |
Разумеется, наибольшим был удельный вес местных ойконимов в Мариинском округе – свыше 50 %. В шести округах этот показатель колебался в узких пределах от 21 до 27%, еще в пяти – от 11 до 17%. Наконец, минимально было представительство местных топонимов в Ишимском и Туринском округах – менее 10%. Как видим, активность «русских старожилов» в использовании местной лексики при образовании устойчивых названий населенных пунктов несколько возрастала в общем направлении к востоку и северо-востоку, однако по этому параметру не просматриваются очевидные зависимости ни от времени колонизации (и, соответственно, образования ойконимических систем), ни от доли «нерусского» населения в том или ином округе. Единственное, что сразу бросается в глаза – несколько неожиданное последнее место Туринского округа, общеизвестное межэтническое взаимодействие на территории которого, как видим, минимально отразилось в ойконимии. Впрочем, перегруппировка округов по удельному весу «местных» ойконимов среди названий, не являющихся владельческими, все ставит на свои места. Туринский округ оказывается в середине списка, ненамного, но все-таки опережая соседние Тюменский и Тобольский округа, а замыкают этот ряд, как и следовало ожидать, Ишимский и Курганский округа, на территории которых оседлого нерусского населения, по официальной статистике, не было.
В общем можно описать ситуацию с использованием «русскими старожилами» местной лексики для образования названий населенных пунктов приблизительно так: эта лексика использовалась повсеместно и на всем протяжении двух с половиной веков заселения Западной Сибири. В то же время в нормально развивавшихся топонимических локальных системах значение этой части ойконимов может оцениваться как небольшое. Очевидно, обращение к местной лексике было наиболее активным на стадии неполного освоения территории, когда оказывалось возможным присваивать деревням имена речек или урочищ как уникальные. С уплотнением расселения этот метод оказывается неэффективным (например, при сохранении в названиях населенных пунктов имени речки приходилось усложнять структуру названия за счет введения служебных слов «Верх-», «Средне-», «Нижне-», «Усть-»). Поэтому удельный вес местных ойконимов относительно высок в середине XIX в. в Томской губернии и низок – в не столько «старо-», сколько плотно заселенных округах Тобольской губернии.
Кроме того, и на самых первых шагах колонизации использование местной лексики ограничивалось принципиальным соображением: называние поселений колонистами было своего рода заявкой и доказательством права на эту территорию, тем более что гидро- и оронимию поселенцы сохраняли (в общих, важнейших элементах) в унаследованном от своих предшественников виде. Поэтому искусственная ойконимия Мариинского округа, создававшаяся по административным соображениям, содержала слишком много – в сравнении с «нормальной» старожильческой системой названий населенных пунктов – местных названий и слишком мало – названий владельческих.
Селения и водоемы: идентификация по именам
Из 2919 русских сельских населенных пунктов Тобольской губернии, имевших, по данным СНМ, 3708 вариантов названий, при колодцах и безымянных «ключах», «истоках» и т.п. находились только 130. Таким образом, существует возможность на выборке, покрывающей свыше 90% массива, установить наличие/отсутствие связей между названиями водоемов и расположенных при них селений.
Сравнение названий населенных пунктов с именами водоемов. Тобольская губерния. Типы водоемов.
| совпадают | не совпадают | итого | ||||
| водоем | названий | % | названий | % | названий | % |
| река | 30 | 3,37% | 861 | 96,63% | 891 | 100,00% |
| речка | 251 | 16,16% | 1302 | 83,84% | 1553 | 100,00% |
| озеро | 555 | 54,04% | 472 | 45,96% | 1027 | 100,00% |
| прочие | 10 | 4,24% | 227 | 95,76% | 237 | 100,00% |
| итого | 846 | 22,82% | 2861 | 77,18% | 3708 | 100,00% |
Совпадают или имеют очевидную связь 846 названий населенных пунктов, что составляет несколько более 1/5 всего корпуса названий. По округам различия весьма значительны: от 9% совпадений в северных Тобольском и Туринском округах, до почти 40% в южных, Курганском и Омском округах. Следовательно, сразу можно сказать, что присвоение идентичных имен селениям и водоемам было чрезвычайно актуальным в сравнительно мало обеспеченных водными источниками местностях и не имело практически никакого смысла в местностях, изобилующих водой.
Крайне редкими были случаи совпадения названия населенного пункта с именем протекающей близ него «реки» – т.е. крупного водотока. На всю губернию набралось всего 5 таких названий, причем 3 из них – Туринская и Тавдинская слободы и село Вагайское – получили свои имена еще на раннем этапе колонизации; с другой стороны, деревня, в названии которой отражено имя реки Тобол, сохраняла еще в своем названии определение «новая». Следовательно, можно достаточно уверенно утверждать, что сами «русские старожилы» давать своим селениям имена больших рек избегали.
Совершенно иначе обстояло дело с малыми речками: каждое шестое название селения на речках совпадало с именем водотока. Характерно, что в этом разряде гидрообъектов межокружные различия заметно сглаживаются, и хотя максимум и минимум совпадений приходится, соответственно, на Омский и Тобольский округа, однако различия между ними всего двукратное: 27 и 13%. В общем присвоение населенному пункту имени по речке (или, гораздо реже – речке по населенному пункту) было устойчивой традицией в номинативной практике «русских старожилов».
Совершенно преобладающей была ситуация совпадения имени населенного пункта и озера: свыше половины названий приозерных селений совпадают с именами самих озер.
Максимумы приходятся, разумеется, на южные округа, при этом вырисовывается компактная территория, охватывающая юго-запад губернии (Курганский, Ялуторовский и Ишимский округа), где идентичность имен селений и озер отмечается в каждых двух случаях из трех. Восточные округа – Тарский и Омский – показывают заметно меньший процент совпадений (от 40 до 50%), а минимум связей между именами озер и названиями населенных пунктов обнаруживается на северо-западе губернии – в Туринском, Тобольском и, особенно, Тюменском округах (от 20 до 30% совпадений).
В связи с такой, не вполне объяснимой природным зонированием, географией интенсивности реализации модели идентичности названий озера и расположенного на нем селения можно высказать предположение о влиянии фактора наличия/отсутствия в данной местности «нерусского» населения, ведущего оседлый (или полуоседлый) образ жизни с активным использованием именно озер. Угорское и метисированное тюрко-угорское (на востоке региона – с участием также самодийского компонента [121]) население в Зауралье, Прииртышье и Барабе давно и прочно освоило здешние озера, естественно, присвоив каждому из них устойчиво бытовавшее имя, выражавшее (тем или иным способом) владельческую принадлежность водоема определенной общности (патронимического, родового или «племенного» типа – это уже другой вопрос). Таким образом, идентифицируя свое поселение с озером, русские должны были при этом идентифицироваться с той или иной группой «инородцев». Вероятно, это обстоятельство блокировало механизм присвоения селениям имен озер.
На юге, преимущественно юго-западе региона, оседлого населения на подстепных, а тем более степных озерах не было, не было и устойчивых связей через традиционную номинацию между озерами и «инородческими» общностями. Поэтому в южных округах русские выступали по отношению к озерам, на берегах которых селились, в роли заимщиков, владеющих данным угодьем по праву первопользователя, что и находило отражение в идентичности названий селений и озер.
На 1967 русских негородских селений Томской губернии приходилось 3161 название. Аналогии с именами водоемов обнаруживаются в 877 названиях, что составляет свыше 1/4 от корпуса ойконимов губернии. Как видим, на востоке Западносибирского региона номинативная связь водоемов и селений при них проявляется несколько отчетливее, чем в Прииртышье и Притоболье.
Различия между округами в Томской губернии, наоборот, выражены заметно слабее, чем в Тобольской. Общее правило нарастания удельного веса одинаковых имен селений и водоемов от севера к югу прослеживается достаточно отчетливо, но в то же время ничего похожего на четырехкратное превышение максимума над минимумом, как в Тобольской губернии, в Томской не было.
Минимум здесь представлен Томским округом, где только 18% ойконимов идентичны гидронимам, максимум, разумеется, Бийским округом – 40% совпадающих названий. Формально самый высокий показатель дает Мариинский округ, но искусственность его сети расселения и системы топонимии этим только лишний раз подтверждается.
Специфика востока по отношению к сравнительно густо заселенному и обустроенному западу региона обнаруживается и на уровне сравнения названий селений и конкретных типов водоемов. Мы видели, что в Тобольской губернии реки – т.е., по мнению составителей СНМ, крупные водные потоки – практически не передавали свои имена в ойконимию. В Томской губернии находим нечто иное: здесь идентичны именам рек почти 40 названий селений, из них 20 – в одном Бийском округе. Однако, при ближайшем рассмотрении, оказывается, что большинство населенных пунктов с «речными» названиями, и прежде всего как раз в Бийском округе, обязаны своим возникновением и именованием военной и гражданской (на Алтае – горнозаводской) администрации. По именам рек назывались форпосты, станицы, поселения ссыльных в зоне Колыванской линии и Московского тракта на Барабинском отрезке. Показательно, что имя реки Томи встречается только в одном ойкониме – с. Верхо-Томское, наследующее Верхотомскому острогу XVII в. (т. е. также административно основанному и названному пункту), а имя Оби не представлено в названиях населенных пунктов вовсе.
Как и следовало ожидать, «речковые» имена представлены в ойконимии Томской губернии заметно шире, чем в Тобольской. Если в западной половине региона каждое шестое название селений. стоявших на речках, совпадало с именами этих речек, то на востоке – почти каждое третье. По округам распределение было достаточно однородным и близким к общегубернскому среднему показателю.
Минимум показывает Томский округ, максимум – Бийский; при этом максимальный показатель – почти ровно 50% – очень далек от среднего. Определенный свет на происхождение столь резкого предпочтения жителями Бийского округа именовать свои селения по именам речек проливает близость к Бийскому максимуму показателя по Мариинскому округу. Очевидно, что влияние административного фактора в основании и именовании селений в предгорьях Алтая было весьма значительным; естественно предположить, что общее повышение удельного веса ойконимов – аналогов имен речек в сравнении с Тобольской губернией также должно рассматриваться как результат, по крайней мере частичный, административного внедрения в номинативную практику не только конкретных названий, но и достаточно устойчивой модели их образования.
Однако следует заметить, что административная модель номинации (безусловно, весьма удобная в осуществлении контрольно-управленческих функций: селения получали четкую географическую привязку к местности самим своим названием), как раз судя по успешности ее внедрения, находилась в русле массовой, «народной», если угодно, концепции создания топонимической системы.
Ситуация с названиями селений и именами озер сходна с той, которая фиксировалась в Тобольской губернии, хотя общий показатель соответствия несколько ниже – не 55, а только 42%.
Интересно, что и в степном Барнаульском округе (включавшем в свои пределы всю Кулунду) уровень аналогий между ойконимами и лимнонимами заметно ниже, чем в степных Курганском и Ишимском округах Тобольской губернии, а в Каинской Барабе этот показатель вообще едва переваливает за 1/3. Впрочем, в отношении этого района следует учитывать не только приводившиеся ранее соображения о включенности названий барабинских озер в «инородческую» номинативно-символическую систему, но и более «земной» фактор: озера Барабы, начиная, конечно, с Чанов, очень велики по своим размерам. На их берегах одновременно размещались не 1-2 деревни, как при озерах Ишимской или Абатской степей, а до десятка и более (вокруг Чанов, например, – 26 русских селений). Понятно, что имя самого водоема могло при этом входить в название в одном-двух случаях, все же прочие ойконимы должны были не совпадать с ним.
Роль перенесенной ойконимии
Что же касается стратегии переноса географических названий переселенцами, то об этом явлении русской топонимии Сибири упоминают практически все ее исследователи [122], связывая его, впрочем, преимущественно с поздним переселенческим движением рубежа XIХ – ХХ вв. При этом наблюдается, как мне кажется, смешение несколько расходящихся по своему смыслу явлений: одно дело, когда вместе с переселенцами перемещается название именно того населенного пункта (и, положим, местных гидро- и оронимов, связанных с этим населенным пунктом) из которого эта группа сибирских новоселов выехала, и несколько другое – именование переселенцами своего нового места жительства по обобщенному хорониму, чаще всего на практике – по имени губернии, реже уезда выхода.
Впрочем. все это, повторю, относится к поздней, «переселенческой» в специфически сибирском смысле этого слова топонимии. Старожильческую топонимию с точки зрения возможного отражения в ней переноса географических названий ранними насельниками Сибири пока сколько-нибудь основательно никто, насколько, разумеется, мне известно, не изучал.
Как кажется, одна из коренных причин такого положения кроется в том, что при самом общем взгляде на систему географических названий Сибири по состоянию на начало или середину XIХ в. не обнаруживается «переносов», которые я бы предложил называть «меморатами»T, транслирующих названия административных центров зон выхода переселенцев за Урал. Речь по обстоятельствам времени формирования той переселенческой волны, которая стала основой «русских старожилов», может идти об уездных городах. Север, Северо-Восток и северная часть Центра Европейской России – основные источники миграций в Сибирь в XVII в. – в административном отношении в то время делились на два десятка уездов [123]. Очень показательно, что имена большинства из них вообще никак не отразились в сибирской топонимии.
Всего на территории двух западносибирских губерний – Тобольской и Томской – нашлось 55 населенных пунктов, названия которых в той или иной степени перекликаются с названиями уездов, их центров и крупных рек Русского Севера. Среди приблизительно 5 тыс. ойконимов региона, как можно видеть, названия, в которых можно предположить результат «меморативного переноса», составляют около 1%. Однако и среди этого весьма незначительного массива только немногие названия могут прямо увязываться своим происхождением с северорусскими прототипами. Остальные сходно звучащие названия либо оказываются образованными от фамилий, в основе которых лежит прозвище по месту выхода, либо имеют собственно местную мотивацию.
Примером первого типа может служить довольно обильное «гнездо» сибирских названий, происходящих от имени реки Вага. Легко можно увидеть, что формы «Ваганова», «Ваганово», «Ваганцева» и даже «Ваганичева» совершенно определенно указывают на свое образование от фамилий/прозвищ. Точно таково же происхождение ойконимов «Кайгородова», «Каргаполова», «Кунгурова», «Мезенцева», «Пинигина» (а тем более – «Пиньжакова»), «Усольцева», «Устюженина», «Чердынцева». С другой стороны, вряд ли можно связать с городом Архангельском соответствующие названия деревень в Сибири, скорее здесь мотивация по церкви, монастырю (по крайней мере наиболее известное из сибирских «Архангельских» – на Исети – прямо происходит от Архангельского монастыря). Не менее затруднительно отнести «Орловы» и «Орловки» (всего их восемь) к уездному городу в Вятской земле, хотя в каком-то одном или двух случаях такая связь возможна.
Очень характерна ситуация с ойконимами, образованными собственно от «Вятки». Их также восемь, и по своей форме они четко делятся на две равные группы: четыре «Вяткины» и четыре «Вятские». При этом «Вяткины» находятся в зонах старого заселения: Ялуторовском, Ишимском, Бийском округах, а «Вятские» – в Тарском и Каинском округах, где с 40-х годов XIX в. постепенно развертывалось организованное переселение из Европейской России. Поэтому я полагаю, что «Вятские» деревни могли в самом деле получить название методом переноса. Несколько загадочна в том же отношении деревня «Двинская» в старейшем по времени заселения округе – Тюменском. Впрочем, если даже ее и отнести к перенесенным названиям, то вместе с «Вятскими», «Мезенской» в Ишимском округе и одной-двумя «Вагиными» (особенно это относится к деревне Вагиной во вновь заселяемом Мариинском округе) ойконимы-трансплантаты с Русского Севера не выйдут своей численностью в Западной Сибири за пределы первого десятка, или первой дюжины.
Попытка расширить базу сравнения за счет административных единиц и городов Поволжья и Прикамья практически ничего не дала; несмотря на то, что из этого района приток населения в Сибирь в XVII – начале XVIII в. был весьма массовым (а чуть позднее предполагается массовый «выброс» в Сибирь раскольников с Керженца), практически ни один город региона не отразился в ойконимии Сибири. Есть только одно и более чем значимое исключение: Казань.
В Западной Сибири обнаружилось 20 названий населенных пунктов, в основе которых лежит имя поволжского города. Правда, 13 из них – «Казанцева» – т.е. название образовано от фамилии/прозвища [124], однако относительная многочисленность и этой подгруппы также выглядит существенной: прозвище «казанец» оказывалось намного более продуктивным в топонимии, чем, скажем. упоминавшиеся выше «усолец», «устюжанин», не говоря уже о весьма многочисленных в Сибири XVII в. «колмогорах», почти никто из которых, как мы видим, не оставил своего звучного прозвища на карте* .
Названий «Казанская"/"Казанское» всего пять; по крайней мере одно из них – название села в Ишимском округе – восходит не к Казани, а к иконе Казанской Богоматери, которой был посвящен престол церкви в этом селе. Ближе к «Казани» название деревни «Казанская» в старозаселенном Тюменском округе. Эта маленькая (меньше 10 дворов в 1868 г.) деревенька находилась всего в 10 верстах от города, на юго-запад от него, т.е. там, где в XVII в. проходила «старая Казанская дорога». Если учесть, что все население Казанской еще в конце XVIII в. составляли ямщики [125], то мотивация возникновения топонима в результате косвенного переноса станет очевидной. Еще одно название из этой подгруппы «Казанские» – «юрты инородческие» в Тобольском округе, показывает возможный перенос названия переселявшимися в Сибирь поволжскими татарами, тем более что по соседству располагалось селение, просто именовавшееся «Казанцы».
«Казанская» в Барнаульском округе, как выясняется при ближайшем рассмотрении, оказывается результатом уже адаптивной переработки местного топонима: эта деревня в Северной Кулунде стоит на речке Казанак и еще сохраняет в качестве второго правильно образованное от гидронима название «Казанакская». Похоже, что нечто подобное произошло и с еще одним названием – «Казанцева» в Омском округе также именовалась «Козина», хотя район, где находилась деревня был как раз зоной организованного переселения с середины XIX в.T, поэтому в данном случае не исключается соединение процессов адаптации и переноса.
Что же касается других городов Среднего Поволжья, то Муромцево Тарского округа если и связано с именем города Мурома, то только через фамилию/прозвище, как и Рязанова под Тобольском. Напротив, «Рязаны» в Тарском округе (неподалеку от Муромцева) по своему нахождению в зоне довольно активных подвижек населения могут быть переносом-меморатом, но обратим внимание на форму – пред нами коллективное прозвище группы людей, типологически – это та же фамилия, опосредующая связь топонимов в местах выхода и местах вселения мигрантов.
Любопытное “микрогнездо” названий-меморатов обнаружилось в западной части Кузнецкого округа, где по соседству друг с другом (на одинаковом расстоянии от окружного города – 215 верст) располагались две небольшие деревни: Уфимцева (на Ине; № 2111) и Лаишева (на здешнем Искитиме; № 2114). Лаишев был уездным городом и находился при впадении Камы в Волгу. Близость этих двух селений между собой позволяет предположить на Средней Ине и/или в междуречье Средней Ини и Средней Томи очаг расселения выходцев из Среднего Поволжья и Прикамья/Приуралья. Оба названия не были единственными: Уфимцева еще звалась Озерной, а Лаишева – Дальний Искитим. Как видим, в середине XIХ в. перенесенные названия-мемораты конкурировали с именами, образованными от местных топонимов и описательными топонимами.
Итак, подводя итог поискам перенесенных географических названий в Западной Сибири, могу только повторить, что эта модель номинации не была популярна среди старожилов региона. Явления переноса учащаются именно в связи с набирающим силу с 40-х годов XIX в. притоком переселенцев.
В то же время обнаруживается ряд схождений в собственно западносибирских названиях населенных пунктов, которые позволяют предположить существование традиции внутрирегионального переноса ойконимов уже на первых этапах колонизационного русского движения на восток. Так, оказалось не лишенным интереса сравнение ойконимических комплексов, с одной стороны, самого западного – Туринского, а с другой – самых восточных – Барнаульского, Бийского и Томского округов.
Совершенно ясна связь между Туринским округом и Томско-Обским районом по названию «Пайвина». Деревень с таким именем на весь регион три: в Барнаульском, Томском и Туринском округах (соответственно, №№ 904, 44 и 2813), но при этом в Туринском округе есть еще и д. Павинкова (№ 2667). К этому можно добавить полное совпадение двух уникальных названий: д. Маиоровой в Туринском и д. Маюровой – в Барнаульском округах (№№ 2659 и 1257). А вот по названию «Полковникова» Барнаул связан только с Ишимским округом (№№ 772 и 1130, соответственно).
Только в Барнауле и Туринске встречается название «Лушникова» (№№ 742 и 1252 в Барнауле и 2835 в Туринске). В тех же округах мы находим д. Рагозину (№№ 918Б, 2922Т), на полпути между которыми – в Омском округе – есть д. Рагозинская (№ 1969).
Казалось бы, отыменные посессивы могут встречаться где угодно, но: деревень с названием Миронова в Западной Сибири находим 4: по одной в Барнаульском (№ 827) и Кузнецком (№ 2101) округах и две – в Туринском округе (№№ 2756 и 2918). «Деминых» на весь регион всего две: одна в Барнаульском (№ 770) и одна в Туринском (№ 2850) округах. Обратим при этом внимание, что даже по простому сопоставлению порядковых номеров обнаруживается, что дд. Лушникова и Демина в Туринском округе (№№ 2835 и 2850) расположены не так далеко друг от друга, а Рагозина и одна из Мироновых (№№ 2922 и 2918) вообще выглядят соседями. С другой стороны, через один номер от Деминой в Туринском округе отмечена д. Долгова (№ 2848). В такой форме это название повторяется в Томском (№ 82) и Барнаульском (№ 972) округах; В Тобольском и Ишимском округах есть по одной д. Долговской (№№ 286 и 1128). По крайней мере ишимская деревня имеет непосредственное отношение к переносу названий на Обь: рядом с ней под № 1130 располагалась д. Полковникова. С другой стороны, томская д. Долгова соседствовала с д. Корниловой (№ 81; в Томском округе была еще Корнилова под № 241), а в Туринском округе д. Корнилова имела № 2856, примыкая к ряду Долгова (№ 2848) – Демина (№ 2850). Вообще Корниловых было семь; кроме Туринского и Томского округов также в Курганском, Омском и Кузнецком округах.
Название «Евсина» прочерчивает линию между Туринским (№ 2632), Ишимским (№№ 1106 и 1281) и Барнаульским (№ 1220) округами. Рядом с Евсиной в Туринском округе находилась д. Сорокина (№ 2633). Аналогичное название встречается несколько раз в Притоболье – от Кургана до Тобольска, а восточнее – только в Барнаульском округе (№ 821). Напомню, что барнаульская Миронова имела № 827. В Томском и Барнаульском округах было три деревни с названиями Агафониха/Агафонова (№№ 61, 720 и 1176). Это же название встречается в Тарском округе (№ 2541) и Туринском (№ 2664). Под № 2667, т.е. по соседству, находилась деревня Павинская, которую можно почти уверенно соотносить с Пайвиными Приобья.
Рядом находилась д. Дряннова (№ 2662). Это далеко не благозвучное название встречается еще только в Барнаульском округе (Дрянная, № 737), по соседству с д. Лушниковой (№ 742). Наконец, известное и в Тюменском, и в Тобольском округах название «Черепанова» в Туринском округе относилось к селению под № 2672, продолжая ряд «Дряннова-Павинская». В Барнаульском округе было три Черепановых (№№ 749, 1002, 1231). Еще одна Черепанова (№ 2049) находилась в Кузнецком округе.
Таким образом, и в Туринском, и в Барнаульском округах вырисовываются гнезда одноименных селений, с очевидностью свидетельствующие о переносе названий вместе с компактными группами переселенцев. Еще один подобный ряд выстраивается в связи с названиями типа «Карагай/Карагуж». В Барнаульском округе мы имеем одну деревню – Карагушеву (№ 751), соседствующую с Лушниковой – Черепановой. В Туринском округе было два селения со сходными именами: Карагаева (№ 2789) и Карагоева (№ 2839). Вторая из них с очевидностью принадлежит к ряду «Лушникова-Демина-Долгова-Корнилова» (№№ 2835-2856). Наконец, туринская д. Шишкина (№ 2800) приближается к д. Пайвиной (№ 2813), а в Барнаульском округе д. Шишкина (№ 734) соседствует с Дрянной (№ 737).
Максимальное скопление «туринских» названий в Барнаульском округе выглядит очень компактно: семь деревень от Агафонихи № 720 и до Карагушевой № 751 размещались близ устья Чумыша – на Оби, самом Чумыше, Тальменке и «малой» Ине. Демина и Полковникова (№№ 770 и 772) располагались в нескольких десятках верст к востоку – на Бобровке и Лосихе. Еще дальше на восток соседствовали Сорокина (на Чумыше) и Миронова (№№ 821 и 827). Пайвина на Берди (№ 904) была крайним северо-восточным пунктом этой группы «туринских» названий». Северную границу их ареала очерчивали селения, ныне входящие в состав Новосибирской области: Черепанова, Евсина, Маюрова (на Каракане) и Лушникова (ныне Лушники, на Нижнем Сузуне) (№№ 1220-1257).
Рагозина (сейчас Рогозиха) и Долгова (№№ 918 и 972) находились в зоне вторичной колонизации – восточной Кулунде и не образовывали группы. Таким же изолятом выглядит Агафонова на Орде (№ 1176) в обском левобережье.
Таким образом, можно достаточно определенно очертить район, в который на достаточно раннем этапе освоения переселилась значительная группа выходцев из Туринского округа (тогда еще не существовавшего). Это нижний Чумыш и прилегающие к нему с запада, севера и востока территории.
Вообще говоря, при небольших размерах Туринского округа взаиморасположение входивших в его состав селений выглядит не столь уж важным: по сибирским меркам все они находились чуть ли не рядом друг с другом (за исключением, разумеется, верхней части Тавдинско-Сосьвинского бассейна). Все же отметим, что Евсина, Сорокина, Маиорова, Дряннова и Агафонкова (№№ 2632-2664) размещались ниже Туринска по Туре и ее притокам. Павинкова (№ 2667) была вообще пригородным селением – в 2 верстах от Туринска на Пелымском (Табаринском) тракте. Далеко вверх по Тавде отстояла только Черепкова (№ 2672, в 3 верстах от с. Табаринского). В общем направлении вверх по Туре в 10-15 верстах друг от друга размещались Карагаева, Шишкина и Пайвина (№№ 2789,2800,2813); Миронова (№ 2756) была таким же пригородным селением, как и Павинкова.
Представляется весьма важным, что Лушникова, КарагоеваS, Долгова, Демина и Корнилова (№№ 2835-2856) входили в ближайшее окружении Пелыма, т.е. исторически это было население Пелымского уезда, одного из древнейших очагов русской колонизации в Зауралье. В его границы входила и Гаринская слобода на Сосве, окружение которой, в частности, составляли деревни Миронова и Рагозина (№№ 2918-2932).
Таким образом, в переселении на Обь принимали участие выходцы практически со всей территории будущего Туринского округа. При этом вырисовываются два наиболее активных очага переноса названий: от Туринска вниз по Туре и окрестности Пелыма. Если участие населения из первого района в движении на восток не вызывает удивления – в конце концов до второй половины XVIII в. здесь проходила главная линия Сибирского тракта, то активный перенос названий с выглядящего географическим изолятом Пелыма, очевидно, может представить некоторый дополнительный интерес, особенно учитывая этнокультурную специфику этой зоны взаимодействия русского и мансийского этносов.
Отмечу также, что по данным А. Д. Колесникова северная, пелымская часть Туринского округа до конца XVIII в. и даже в первые десятилетия ХIX в. давала очень мало эмигрантов, в сравнении с прилегающими к Туринску местностями, особенно «юго-восточными волостями» [126], т. е. районом вниз по Туре от центра округа. Последнее обстоятельство, как видим, вполне подтверждается топонимическим сравнением, а вот обнаружение столь же, как представляется, очевидных совпадений пелымской и барнаульской ойконимий позволяет предположить даже, что анализ топонимических переносов оказывается более «тонким инструментом», чем изучение непосредственных данных учета населения.
Не лишено интереса трижды повторяющееся соседство двух названий: В Туринском, Тюменском и Барнаульском округах встречаются пары названий «Голышева – Бочкарева». В Туринском округе Голышева ( № 2643) Бочкарева/Жолнина (№ 2702) расположены по южную и северную сторону Тура-Тавдинского водораздела как бы напротив друг друга; в Тюменском округе расположение Бочкаревой/Петухи на Пышме (№ 3025, поблизости от Успенского завода) и Голышевой на Туре (№ 3069, неподалеку от Усть-Ницынской слободы) не столь «симметрично», но в принципе это одна и та же зона, как по природным условиям, так и по истории заселения. Наконец, в Барнаульском округе Голышева/Ново-Повалиха (№ 702) и Бочкарева/Черепанова (№ 749; это предшественница нынешнего райцентра НСО) находились по две стороны долины нижнего Чумыша, также представлявшей собою определенное единство во времени и способе заселения.
Таким образом, можно с достаточной уверенностью предположить, что «Голышевы» и «Бочкаревы» представляли собой связную пару родственных/свойственных семейных сообществ («кланов»). Первоначальную зону их расселения за Уралом можно локализовать на Средней Туре, между Туринском и Тюменью. Во второй половине XVIII в. часть «двойного клана» отселилась на Верхнюю ОбьS, где было восстановлено представлявшее, вероятно, символическое значение соседство образованных от фамилий посессивов. Менее чем через полвека мы находим Голышевых и Бочкаревых среди «каменщиков» Бухтармы, а в начале XIX в. именно Бочкарев оказывается основателем «ясашного» поселения на Уймоне.
В границах Бийского округа аналоги туринским названиям обнаруживаются довольно часто, но почти все они совершенно не специфичны, представляя собой типичные отыменные посессивы или описательные топонимы (Березовка, Боровлянка, Ключевая, Островная и т. п.). Сходные названия населенных пунктов встречаются едва ли не в каждом округе Западной Сибири.
Обращают на себя внимание два топонима: Демина и Жданова (Ждановка). Во-первых, при своем прозрачном происхождении от лишенных какой бы то ни было оригинальности отыменных фамилий, они встречаются: «Демина» только в Туринском, Барнаульском и Бийском округах, а «Жданова» – только в Туринском и Бийском округах.. Во-вторых, и в Бийском, и в Туринском округах селения с этими названиями располагаются по соседству ((№№ 1284 и 1294 в Бийском округе и №№ 2848 и 2850 – в Туринском округе). Деревня Жданова (со вторым названием «Долгова») показана в 3 верстах от Пелыма, а деревня Демина вообще называлась «Подгородной» – расстояние ее от Пелыма («села Пелымского») составляло всего 0,5 версты. В Бийском округе дер. Жданова и выс. Демин располагались весьма далеко друг от друга (разница в расстояниях до окружного центра около 100 верст), но объединяло их расположение на р. Песчаной, в низовьях (около известной Белокурихи) и верховьях ее (на рч. Куеватой)S. Замечу еще, что единственное на всю Западную Сибирь название «Нежданова» обнаруживается в Туринском округе, неподалеку от окружного центра в Ирбитском направлении (№ 2758).
Другую пару составляют столь же непримечательные названия Еремина (Еремиха) и Пономарева. Туринские деревни в этими названиями находились в верховьях р. Пелым, в 60-85 верстах от ее устья (№№ 2889 и 2921). В Бийском округе эти названия относятся к деревням на Чарыше под №№ 1535 и 1537 – более тесного соседства невозможно придумать. Кстати неподалеку от них находится д. Камышенка (№ 1549) – также туринское (хотя и не пелымское) название (№ 2771, 35 верст от Туринска по Верхотурском тракту).
Таким образом, перенос туринских ойконимов в пределы Бийского округа, по-видимому, был реальностью, однако масштабы его несопоставимы с тем, что обнаруживается в Барнаульском и Томском округах. Исключительно интересно, что перенос названий (соответственно, и происхождение переселенцев) связывает предгорья Алтая с бывшим Пелымским уездом.
Среди описательных по отношению к природным условиям местности названий встречаются уникальные по редкости. Так, при довольно широкой распространенности названий, производных от «березы» и «сосны» (25 и 17 русских селений, соответственно), на всю Западную Сибирь обнаружились всего две «Пихтовки»: одна в Томском округе (на Баксе, ныне в Колыванском районе Новосибирской области), а другая – в Туринском округе (в 7 верстах от Туринска по тракту к Тюмени). Замечу еще, что «Пихтовка» было вторым названием туринской деревни; первое являлось посессивом от известной в последние годы в Новосибирске фамилии – «Кибирева».
Столь же уникальна другая пара названий: только в Туринском и Томском округах встретились деревни с именем «Икса» (томская Икса – № 135 – имела первое название «Зудова»).
Далее: только три селения имели названия, производные от «болота» – две дер. Болотовы в Туринском округе (№№ 2780 и 2826) и с. Болотное в Томском округе (№ 122).
Как это ни странно на первый взгляд, но в Западной Сибири были крайне редки названия селений, производные от слова «казак»: Казачий Мыс и Казачинская (№№ 1832 и 2028) в Каинском округе и два названия с характерным «оканьем» – Козакова – в Туринском (№ 2729) и Томском (№40) округах.
При общеизвестном широчайшем распространении в Западной Сибири кожевенного дела и высокой экономической роли этого промысла, можно было бы ожидать довольно многочисленных ойконимов посессивного типа, образованных от соответствующего профессионального прозвища. Однако на весь регион обнаружилось всего 5 селений с такими названиями: 4 «Кожевниковых» и одна деревня «Кожевина». Три селения – 2 деревни и село – находились в Томском округе (№№ 132, 440 и 479), одна – в Каинском (№ 1699); деревня Кожевина – в Туринском округе (№ 2781).
Любопытную группу составляют названия селений, включающие компонент «Криво-». Всего таких названий 13, из них два – д. Криволукской в Ялуторовском округе (№3376) и д. Кривозерной (более известной как «Ново-Альманка») в Ишимском округе (№ 1256) – к данному ряду явно не принадлежат, являясь ландшафтно обусловленными. Из оставшихся за вычетом двух упомянутых 11 селений 5 принадлежали к Томскому округу; по одному – Тобольскому, Ишимскому, Тарскому и Тюменскому округам и 2 – к Туринскому округу. При этом томские и туринские названия отчетливо группируются: первые в районе нынешнего Новосибирска (Кривощекова, Кривошапкина, Криводанова), вторые на Тавде у Пелыма (Кривоногова находилась в 2 верстах от Пелыма, Кривоносова/Гарничная в 95 верстах, но по общему счету селений очевидно, что эти деревни можно считать соседствующими в редкозаселенном краю: их №№ 2836 и 2849). По-видимому, у нас есть основания для включения и туринских «Криво-» названий в список переносов в Приобье, тем более, что та же относительно удаленная от Пелыма Кривоносова имела в своем непосредственном соседстве (№ 2835) д. Лушникову, имя которой мы уже видели в обском правобережье под Барнаулом.
Дальние переносы ойконимов. Пинега – Алтай.
Всерьез рассматривать проблему переноса в Сибирь топонимов можно только на основе подробных топонимических реестров регионов выхода первой волны русских колонистов Сибири, т.е., в общем случае, Русского Севера, причем такие списки должны отражать топонимическую ситуацию XVI – XVIII вв. Между тем, научные публикации таких списков по отдельным регионам этого огромного края стали появляться только в 70-е годы [127] и пока далеко не охватили всех районов Севера, давших наибольшее количество переселенцев за Урал в XVI – XVII вв. Кроме того, выясняется, что для основательных сравнений желательно иметь по каждому населенному пункту историю его именования на протяжении двух-трех столетий, поскольку в разное время одно и то же селение могло носить разные имена.
Одной из образцовых по полноте сообщаемых сведений публикаций является работа Н.П. Воскобойниковой [128], посвященная исторической ойконимии Верхней и Средней Пинеги. Это один из интереснейших по этнокультурной истории районов Севера [129], бывший уже хотя бы в силу своего географического положения (восточная часть Поморья) источником для ранней русской миграции на Урал и в Сибирь [130]. «Пиньжаки», «пинежене» встречаются в источниках для истории Сибири с конца XVI в., но оценить их роль по одним только географическим прозвищам, разумеется невозможно – далеко не всякий выходец с Пинеги получал прозвание по своей (или своих предков) родине. Что же до характерных фамилий/родовых прозвищ, то, помимо того, что переселенец, уходивший из родового «гнезда», зачастую свою фамилию утрачивал, с Пинегой положение усугубляется тем, что, как показала Г.Я. Симина, «пинежские фамилии сложились не ранее XVIII в.» [131], т.е. по меньшей мере на столетие позднее начала миграционного движения в Сибирь. При всем том представлялось не лишенным ни методического, ни прикладного интереса попытаться найти на территории Сибири районы, в которых пинежане сыграли существенную роль в складывании локальных групп старожилов.
Всего в списке пинежских селений перечислено 260 объектов, при этом едва ли не каждый из них имел два-три, а некоторые и более названий. Соответственно, количество топонимов превышает 500 единиц. С сибирской стороны им были поставлены в соответствие более 5 тысяч названий сел и деревень.
1. Бийский район.
В комплексе ойконимов правобережья Верхней Оби, в непосредственной близости от Бийска за исключением явно сибирских по своему облику названий типа «Чемровка», «Хайрузовка», «Буланиха» выявился довольно тесный круг: Фоминское, Савиново, Соколова, Комарова, Плешкова, Загайнова, Белово, Кипешное/Кротовка и самое характерное название – Шубенка (на одноименной речке) (Том., №№ 1440 – 1458)T . На Пинеге сразу же обнаружились в теснейшем соседстве в волости Чюхчинема деревни Большое и Малое Шубино (Кеврола, 98 и 99), а рядом с ними две деревни Фоминских (Кеврола, 100 и 110). В дальнейшем на Пинеге нашлись две деревни Савинские (Кеврола, 123 и 173), две – Кротовы (Кеврола, 29 и 33), а в соответствие с алтайской Плешковой оказалось возможным поставить имя пинежской деревни Лешковская (Кеврола, 227). Любопытно, что пинежские Фоминские утратили это свое название между 1623 и 1678 гг., Лешковская прекратила свое существование к концу XVII в., а Большое Кротово с конца (вероятнее, с середины) XVII и до XIХ в. носило второе имя «Степановская». Эти пертурбации с именами пинежских деревень могут быть истолкованы как признаки смены (полной или частичной) населения, а их временнaя локализация в XVII в. не противоречит предположению об уходе их обитателей именно в Сибирь.
Недавно нашлись абсолютно достоверные сведения, полностью подтверждающие сказанное здесь. Основателями с. Фоминского и д. Плешковой были «выходцы из Русского Поморья» Фоминские-Плешковы, появившиеся в Бийске около 1720 г. уже в качестве переселенцев из Бердского ведомства, в котором они были зафиксированы в 1716 г. [132].
2. Тобольский район.
Непосредственно близ Тобольска, в общем северном направлении от него (т.е. вниз по Иртышу) обнаруживаются единственные на всю губернию названия Шубино, Медведчиково, сразу две Савиных (Тоб., №№ 141, 157, 315, 322), при этом одна из Савиных имеет второе имя Смолинская. Между тем. на Пинеге рядом друг с другом находились деревни с двойными названиями: Медведевская/Савинская и Васильевская/Смолинская (Кеврола, 6 и 8); о пинежских Шубиных мы уже говорили раньше. Уникальность названий для целой Тобольской губернии и их уплотненное размещение (все они не далее 10-15 верст от Тобольска) позволяет говорить о пинежском гнезде под Тобольском почти с уверенностью. Далее на север, по берегам Иртыша, в тонкой цепочке селений, где русские деревни перемежаются «инородческими юртами» и отстоят друг от друга на десятки верст, также встречаются аналоги пинежским названиям: Фомина, Першина, Савина, Самковская (Тоб., №№ 190, 563, 582, 596). Конечно, типичные отыменные названия нельзя увязывать только с пинежанами, но вот последнее из приведенных – Самковская – наводит на размышления. Такая форма ойконима от уменьшительного «Самко/Самойло» – единственная на всю Западную Сибирь, а на Пинеге в названии деревни Самойловская можно проследить именно такое «уменьшение»: Самойловская в 1623 г. – Самковская в 1678 г. – даже Сковская в 1859 г. (Кеврола, 49). Так что расселение вниз по Иртышу от Тобольска выходцев с Пинеги исключать по данным топонимии нельзя, скорее, его нужно предполагать. В таком расселении не было бы ничего странного ни с ландшафтной точки зрения, ни с учетом накопленного на Пинеге опыта чересполосного проживания русских с коми, самодийцами, потомками древних саамов.
3. Нижний Вагай.
В Западной Сибири двойные и имеющие больше компонентов названия деревень относительно немногочисленны. Но вот одно из таких названий выглядит совершенно уникальным – оно пятиэлементное: «Сычева/Дресвянка/Богули/Першина/Гришина» (Тоб., № 367; на Вагае, в 16 верстах от Адбажской/Черной). При этом три названия – Сычева, Дресвянка и Богули – представлены в именах соседних деревень (Тоб., №№ 366 и 426), так что специфическим именно для этого населенного пункта остается «Гришина/Першина», что точно совпадает с названием одной из деревень на Пинеге (Кеврола, 226). На том же Вагае, но уже ближе к его устью обнаруживается также деревня Селькина (Тоб., № 408), аналогом которой на Пинеге может служить еще одно название упоминавшейся Васильевской/Смоленской – Селинская. А в нескольких верстах от Селькиной находилась деревня Бурлакова (Тоб., № 415); ее название может быть сближено с «Бураково/Бурнаково» на Пинеге (Кеврола, 97, 237 и прим. 2 на с. 136).
4. Кузнецкий (Кемеровский) район.
Еще один район компактного размещения селений, чьи названия напоминают пинежские, обнаружился в междуречье Томи и верховьев Ини, к югу и западу от современного Кемерова. Здесь мы находим уже привычные Смолино, две Плешковых (одна из них имела второе местное название: Куро-Искитимская), а рядом с ними Лачинову/Щелкину (на Пинеге это имя варьировалось: Ламчинская/Лячинская (Кеврола, 45)), Чусовитину (на Пинеге – Чюсовская (Кеврола, 18); казалось бы, название «Чусовитина» следует относить к выходцам с р. Чусовой на Урале, но по всей Западной Сибири ни одного ойконима, образованного от названия этой реки, если не напрямую, то через фамилию/прозвище, в середине XIХ в. не было; по-видимому, имя реки Чусовой в топонимике Сибири было непродуктивным; в то же время названия с первым слогом «Чюс-/Чус-/Чес-» разбросаны по Северу, на много сотен верст западнее Урала, соответственно, именно с ними разумнее связывать сходные имена сибирских селений; обращает на себя внимание то, что кузнецкая Чусовитина имела вторым названием «Часовникову», то есть колебания в огласовке первого слога прослеживались и в Сибири), наконец – просто деревню ПинигинуT (Том., №№ 21198, 2220, 2253, 2254, 2262, 2265).
По соседству с перечисленными располагались другие селения, названия которых также можно соотносить с пинежскими, причем доводом в пользу именно такого их происхождения может служить именно вхождение в локальный (все селения с именами «пинежского типа» располагались в полосе длиной до 60 и шириной – 30 верст; по сибирским масштабам более тесное соседство трудно вообразить) топонимический комплекс.
Полагаю, что приведенные примеры с некоторой долей достоверности могут интерпретироваться как локальные ойконимические системы, созданные в Сибири выходцами с Пинеги. Перечисленными районами скопления названий, увязываемых с пинежскими, далеко не исчерпываются. Можно обратить внимание на такой старый район русского заселения, как окрестности Туринска (в XVII в. в ведении Ницынской-Ощепковой слободы Туринского уезда находились, в частности, такие характерно «пинежские» в своей совокупности деревни, как Чусовская, Филинская, Пенежская) [133]; интереснейшую проблему задает комплекс топонимов Верхнего Вагая, где сходные с пинежскими ойконимы получают совершенно неожиданное дополнение в виде кажущихся на первый взгляд «чисто сибирскими» гидронимов(!); кажется, выявленный бийский район пинежских названий имел продолжение на запад, под Барнаул и даже в Кулунду и т.д. Естественно, при сколько-нибудь углубленной проработке сюжета неизбежно придется «разводить» пинежские названия со сходными именами, восходящими к топосистемам иных районов Севера.
Пока хотелось бы только подчеркнуть, что косвенным доказательством того, что за нашими рассуждениями и сопоставлениями стоит некая реальность, может считаться то обстоятельство, что на территории Сибири выявляются обширные пространства, на которых не обнаруживается ничего подобного бийскому или кузнецкому «гнездам». Так, практически отсутствуют топонимы, которые можно было бы возвести к пинежским, к востоку от Ишима вплоть до, пожалуй, даже не Оби, а Томи; плохо прослеживаются такие топонимы к югу и юго-западу от Бийска и т.п.
При этом заметны более чем существенные различия в представленности сибирской топонимией названий населенных мест разных частей (волостей) Кеврольского (Пинежского) уезда XVII в. Так, деревни, чьи названия воспроизводились в Сибири, находились в Покшенгской, Шатогорской, Чюхчинемской, Кушкопальской, Лавельской волостяхT, а волости Карпогорская, Немнюжская, Ваймужская, Лохтинская, Киглохтинская. Шардонемская, Марьегорская, наконец, известная Веркола практически не обнаруживают топонимических связей с Сибирью. В то же время, «пинежские» названия повторяются не только в разных районах Сибири, но и в разных волостях на самой Пинеге. Следовательно, на Пинеге население объединялось в какие-то группы, отличные друг от друга как в традициях именования селений, так и в поведении в обстановке колонизационного движения на Восток.
Понятно, что выходцев с Пинеги не могло быть в Сибири много, а ведь для того, чтобы утвердить свою традиционную систему ойконимов, они должны были составлять если и не большую, то хотя бы заметную долю в населении, достичь же этого «малым числом» можно было только в относительно небольших районах. Рядом, очевидно, должны были возникать подобные локальные топосистемы, создаваемые (в том числе, вероятно, и путем переноса названий) выходцами из других регионов Севера.
Поиск таких локальных систем географических названий позволит, по-видимому, несколько конкретизировать представления о компонентном составе исходного комплекса культурно-этнических традиций, легшего в основу культуры русских старожилов Сибири, равно как и о путях и способах формирования этой культуры.
Возможно, исходным моментом в этом процессе было существование в самой Сибири локальных сообществ с ядрами, сложившимися по «земляческому» принципу. Тогда становление «русско-старожильческого» субэтноса должно было принимать достаточно острые формы консолидационного взаимодействия (не лишенного элемента конкуренции) между транслированными и прошедшими уже первичную адаптацию комплексами прежде всего соционормативной и духовной культуры (материальная культура в гораздо большей степени определялась местными условиями), а локальные варианты субэтнической культуры могут обнаруживать свои корни не только в Сибири, но и во вполне определенных районах к западу от Урала.
За сериями географических названий, перенесенными из мест выхода мигрантов в места их вселения, скрывается не только прикладная, хотя, безусловно, серьезная и перспективная проблема локализации во вновь осваиваемых этносом регионах зон преимущественного распространения территориально и даже (суб)этнически определенных в своем происхождении комплексов явлений материальной и духовной культуры. В самом факте переноса названия заключается всерьез еще никем (в этнографии) не поставленный вопрос о причинах, побуждающих людей за сотни и тысячи верст от своих родных деревень давать их имена вновь основываемым селениям (и даже переименовывать реки – ведь невозможно представить себе, чтобы река или даже речка к приходу переселенцев не имела названия, вернее, даже шлейфа названий, происходящих из разных этноязыковых систем, распространявших свое влияние на данную местность в ближайшем или отдаленном прошлом) и о мотивации номинативного поведения вообще [134].
Главное же, на что стоит обратить самое пристальное внимание, это строго коллективистский, имперсональный принцип топонимической номинации. Повторюсь еще раз: названия населенных пунктов создаются преимущественно конвенционально в пределах обладающей достаточной степенью компетентности общности. Индивидуальные, личностные мотивы, которые могут еще в какой-то степени учитываться при реконструкции мотивационных установок в сфере антропонимии, присвоения личных имен (хотя и здесь определяющее влияние общественного фактора бесспорно), применительно к анализу причин и поводов топонимической мотивации могут быть вовсе отброшены. Очевидно, что обоснование мотиваций следует искать в области коллективных ментальных конструктов.
Применительно к «пинежской» топонимии Западной Сибири представляются очевидными по крайней мере два момента: 1) предположительно перенесенные с Пинеги ойконимы-мемораты практически полностью лишены локальной специфичности, в большинстве своем представляя типичные посессивы, да к тому же довольно часто образованные от диминутивных, уменьшительных форм личных имен; 2) при всей своей ординарности, неуникальности прототипы ойконимов-меморатов на самой Пинеге оказываются характерными далеко не для всех волостей; те же районы, в которых интересующие нас названия деревень повторяются, не образуют территориально компактного массива, а расположены чересполосно с волостями, ойконимия которых лексически отлична (при полной аналогии морфологических принципов).
* * *
В итоге можно сказать, что модель переноса географических названий в ходе переселений, безусловно, присутствовала в нормативной системе, определявшей топонимическую номинацию русских старожилов Сибири, однако сфера ее практического применения была крайне узкой, особенно в сравнении с номинативным процессом поздней волны переселений в Сибирь второй половины XIX – первой половины ХХ в. На старожильческом этапе идеального освоения Сибири несравненно большую роль играл перенос не «готовых» названий, а лексико-грамматических моделей топонимов, по примененности которых к местным топонимическим системам отдельных местностей Сибири можно – в принципе – указать на место выхода значимой части населения данного района, соответственно, предположить возможность проявления в данной местности специфически локальных культурных традиций.
Топоформант «-иха»: следы миграций.
Обоснованная В. А. Никоновым, а затем И. В. Власовой локальность распространения топонимов на «-иха» в Европейской России [135] хорошо корреспондирует с еще более выраженной локальностью топонимов этого вида в Западной Сибири.
Названия населенных пунктов с формантами «-иха/-уха» были в Западной Сибири весьма немногочисленны. Всего их оба СНМ отмечают 118, что составляет 1,7% от корпуса региональных ойконимов. Больше среднерегиональной нормы ойконимы данного типа были представлены только в трех округах: Бийском (42 – 8,8%), Барнаульском (44 – 4,6%) и Ишимском (11 – 1,9%). С другой стороны, нулевые минимумы ойконимов на «-иха/-уха» приходятся на Тюменский, Туринский и Мариинский округа; в Тобольском, Тарском и Курганском округах отмечено только по одному названию, в Ялуторовском и Каинском – по два.
Основная территория распространения ойконимов на «-иха» в середине XIX в. с очевидностью располагалась в равнинной и предгорной части Алтая. Этот район никак не был зоной первичной колонизации – начало его заселения «русскими» относится ко времени после 1700 и даже, видимо, 1710 г. [136]; в то же время его территория ко времени составления СНМ оставалась на протяжении нескольких десятилетий фактически закрытой для сколько-нибудь массовых миграций извне.
В Ишимском округе названий на «-иха/-уха» отмечено всего 11, из них 8 – на территории 1-го, Абатского участка. Здесь эти топонимы образуют два очень узких очага распространения: один на рч. Ик (Тиханиха, Ворсиха, Лазариха, Крутиха; №№ 861, 869, 871, 876), а другой на Ишиме ниже Абатской слободы в районе устьев ррч. Ир и Яузяк, где справа в Ишим впадает малая речка Рогалиха с двумя деревнями того же названия (№ 899, 900, 903).
В южных районах округа немногочисленные названия на «-иха» концентрируются вокруг Петропавловского тракта: в непосредственной близости к г. Ишиму на оз. Мергень (Быково/Свистуха и Клепиково/Рощиха, №№ 980, 1263), далее на юг мы находим Лариху (в СНМ название этого села оформлено как «Ларихинское», № 1229), а еще южнее деревня, в комплексе названий которой было и «Зимиха», (№ 1231) на одноименной речке. Таким образом, есть основания просматривать за топонимами на «-иха/-уха» районы вселения выходцев из Костромского Поволжья или с Вятки с последующим сдвигом части этого населения вверх по р. Ишим [137].
Узко локальное расположение топоинмов на «-иха/-уха» в Приишимье подчеркивается еще и тем, что единственный аналогичный топоним Тарского округа относится к д. Базариха (№ 2329) на рч. Барсук, впадающем в Ишим справа близ с. Викулово, совсем недалеко от рч. Рогалиха и одноименных ей деревень в Ишимском округе. С другой стороны, сюда же можно отнести по крайней мере одно из 4 названий на «-иха» в Омском округе – д. Степаниха на рч. Ир (№ 1870). Три других омских ойконима на «-иха» расположены также на линии, соединяющей Ишим-Абатскую с Омском: дд. Софониха [138], Щипачиха и Называиха (из последней вырос затем г. Называевск; №№ 1810, 1833, 1882).
Не менее локальны ареалы распространения топонимов на «-иха/-уха» и в восточных округах. Так, в Томском и Кузнецком округах отмечено 7 названий этого типа. Из них четыре: Колбиха, Граматуха, Шумиха и МозжухаS (№№ 174, 177, 2197, 2201) – размещаются на небольшом отрезке долины Томи между устьем р. Уньги на юге и с. Пача на севере. Первые две из них принадлежали до 1764 г. Томскому Алексеевскому монастырю, а затем состояли в Пачинской экономической волости: Колбиха как монастырская деревня с населением в 63 д. м. п. упоминается под 1744 г., Громотуха в составе Пачинской волости – под 1781 г. [139] Прочие в своем размещении не образуют никакой группы: Грязнуха (№ 46) близ Колывани/Чаусска, Агафониха (№ 61) – в вершине рч. Чом в западной части Салаира, на тракте из Томска в Барнаул, А(И)ныштаиха (№ 1921) – на Верхнем Чумыше, т. е. на территории современного Алтайского края. Впрочем, Аныштаиха с очевидностью примыкает к комплексу названий на «-иха/-уха», представленному на территории Бийского и Барнаульского округов.
Весьма любопытна ситуация с гидронимами на «-иха» в 1-м участке Кузнецкого округа. Здесь их отмечено 4: Манжиха, Шумиха, Аныштаиха и Казиначиха. Все они упомянуты в СНМ в связи с «инородческими» селениями: улусом Манжинским, юртами Аныштаиными, Шумихиными и «№ 10» (№№ 1919, 2026, 2027, 2041). Похожая картина во 2-м участке. Здесь указана только одна рч. Шебаниха, а на ней два «инородческих» улуса – Колтыракский и Устиновский (№№ 2163 и 2164). Что касается 3-го участка, то СНМ упоминает здесь только рч. Шумиха в связи с одноименной деревней.
В Бийском округе зафиксированы 42 ойконима на «-иха/-уха». Во всех трех участках округа они представлены практически равномерно, составляя 9-10% от местного комплекса названий. В 1-м, Би-Катунском участке ойконимы на «-иха/-уха» локализуются, во первых, в предгорьях к югу от Бийска, где они образуют цепочку от Нижней Каменки (Грязнуха, № 1296) через долину Песчаной (Белокуриха, № 1285) к Верхнему Аную (Маралиха, два названия – № 1283 и № 1351, Сибирячиха, № 1345 и Тележиха, № 1346).
Несмотря на свою очевидную немногочисленность, данная модель была очень активна. Так, одна из Маралих (№ 1351) имела и второе название – Полушиха; ярче же всего продуктивность (и даже «агрессивность») модели показывает ойконим Тиха (№ 1292) на рч. Тихая, левом притоке Песчаной. Вторая группа ойконимов на «-иха» также образует цепочку от Саусканихи (№ 1375) на Нижней Бие через Марчиху на Бехтемире (№ 1374) к Верх-Марушке, имевшей второе название Дергоусиха (№ 1378). От последней «рукой подать» до чумышской Аныштаихи в Кузнецком округе.
В 3-м, Чарышском участке Бийского округа два ойконима на «-иха» находятся в обском правобережье – Буланиха (№ 1442) близ оз. Иткуль и Шерстниха в верховье Большой речки (№ 1449; второе название – Забегалкина). На Оби, почти напротив Чарышского устья стояла еще деревня Чеканиха (№ 1461). Далеко на юге, в верховьях Чарыша (выше Коргона, т. е. на территории Республики Алтай) находилась д. Чечулиха, по-видимому, связанная своим названием с Ануйским очагом ойконимов на «-иха».
Впрочем, само существование сколько-нибудь изолированного очага ойконимов на «-иха/-уха» на Ануе оказывается сомнительным, если обратить внимание на группы таких топонимов на Чарыше и Алее.
На Нижнем Чарыше находились Усть-Журавлиха, Усть-Еремиха (ныне – Усть-Ермилиха), Порозиха и Усть-Порозиха (№№ 1529, 1537, 1540, 1541). На Среднем Чарыше, выше с. Краснощекова – сразу две Маралихи и Козлуха (Усть-Козлуха) (№№ 1552, 1553, 1554), а несколько выше по Чарышу – Бугрышиха (№ 1560).
Еще 4 ойконима на «-иха» находились на Среднем и Верхнем Алее: Поспелиха (сейчас – р/ц), Склюиха (Бобкова) и Усть-Склюиха (Каткова) и уже в самых верховьях, выше Локтя и близ Змеиногорска – Корболиха (№№ 1564, 1565, 1581, 1584).
Таким образом, район между широтным участком течения Нижнего Чарыша – на севере и дугой среднего и верхнего течения Алея – на западе и юге содержал сразу 12 ойконимов на «-иха/-уха», большинство из которых с очевидностью (добавки «Усть-» к названию) имели свои аналоги в гидронимах. Вот к этому обширному и насыщенному ойконимами типа «-иха» району и примыкал с востока Ануйский очаг подобных топонимов, причем переходным звеном между бассейнами Чарыша и Ануя служила рч. Маралиха (правый приток Чарыша), по имени которой называлось по меньшей мере четыре селения.
В 3-м участке Бийского округа гидронимов на «-иха» – 12 (фактически их было больше, поскольку среди них нет ни Склюихи, ни Еремихи, ни Чечулихи). Остается только отметить названия ррч. Барчиха, Черепаниха, Шивыриха и Медведиха, не имеющие аналогий среди ойконимов, несмотря на то, что упомянуты они в СНМ именно потому, что на них стояли селения.
На территории Барнаульского округа топонимы на «-иха/-уха» при всей своей абсолютной многочисленности (39 названий населенных пунктов) занимали в топонимической системе более скромное место, чем на территории Бийского округа. Если в предгорьях Алтая удельный вес топонимов на «-иха/-уха» колебался около 10%, то в равнинной части нынешнего Алтайского края и Присалаирье этот показатель нигде не поднимался выше 7 %, а в целом по округу не достигал и 5%. На территории 4-го, Сузунско-Бердского участка СНМ вообще ойконимов на «-иха» не отмечает. Гидронимов на «-иха» здесь указано 5: Арапиха, Выдриха, Койниха, Шадриха и Шипуниха. Из 13 населенных пунктов, связанных с этими речками, соответствие названий имеют только 3: с. Койновское, дд. Шадрина и Шипунова, – все, как видим, оформленные в своих названиях другими формантами.
Немного ойконимов на «-иха/-уха» было в 3-м, Северо-Кулундинском участке округа – всего 7, составлявших 3% от корпуса ойконимов района. Все семь топонимов располагались полосой вдоль старого «соляного» тракта, ведшего от Чаусского острога к Бурлинским озерам; в общем направлении с северо-востока на юго-запад это: Федосиха на Чике (№ 1141), Козиха на Ирмени (№ 1161), Сушиха на Орде (№ 1153), Крутиха (№ 1061), Волчиха – второе название Волчно-Бурлинской (№ 1088), Панкрушиха (при одноименной речке) и Землянуха на Бурле (№№ 1064, 1069). Ни направо от этой линии – на Карасуке и юге Барабы, ни налево – собственно на Кулунде и ее притоках и озерах топонимов на «-иха» во время составления СНМ не было зафиксировано.
Во 2-м, Восточно-Кулундинском участке названия на «-иха» носили 16 населенных пунктов, удельный вес во всем комплексе ойконимов района приближался к 7%. Размещались они практически по всей территории участка, но характерное сгущение наблюдалось только на крайнем юге, на завершающем отрезке дороги, ведшей вдоль Касмалы к «Боровым озерам»: Волчиха, Усть-Волчиха, Усть-Кормиха, Ново-Кормиха, Кормиха (№№ 932, 933, 934, 946, 977). Такая подчеркнутая эксплуатация всего двух микрогидронимов, очевидно, не была случайной и отображала некоторую топонимическую стратегию определенной локальной группы населения. «Волчиханско-Кормихинское» гнездо топонимов на «-иха» возможно, представляло северо-западную периферию Алейско-Чарышского ареала топонимов на «-иха».
В северной части участка, близ Барнаула названия Рассказиха, Калистратиха, Рогозиха, Ребриха, Усть-Мосиха, Власиха, Шалаболиха (№№ 912, 914, 918, 921, 940, 948, 980) сколько-нибудь выраженной группы не образовывали. Есть основания считать этот «веер» топонимов на «-иха» в Обском левобережье у Барнаула периферией Чумышского гнезда аналогичных топонимов [140]. Кроме того, на территории 2-го участка фиксируется 12 гидронимов на «-иха». Большая часть из них полностью идентична названиям расположенных на них населенных пунктов (Калистратиха, Волчиха, Мосиха, Власиха, Шалаболиха, Юдиха, Ермачиха); деревни, расположенные на ррч. Шадриха, Бураниха, Харчиха, имеют названия, оформленные иными суффиксами: Шадрина, Буранова, Харькова; наконец, в одном случае вообще никакой связи между названием речки и названием деревни нет: д. Белова на рч. Тарбачиха.
На территории 1-го участка Барнаульского округа непосредственно вблизи Барнаула, между ним и Нижним Чумышем 4 селения имели названия на «-иха/-уха»: Кислуха, Повалиха, Ново-Повалиха (обе на одноименной речке), Агафониха (№№ 693, 701, 792, 720). Несколько отдалялось от них, но также принадлежала, в сущности, к пригородной зоне Барнаула Кашкарагаиха на самом Чумыше, при впадении в него одноименной речки (№ 730).
Группа топонимов на «-иха» протянулась цепочкой вдоль линии Барнаул-Кузнецкого тракта: Косиха/Косилиха, Жаровлиха/Жилиха, Лосиха/Лосишиха и Петрушиха на Чумыше недалеко от Кытманова (№№ 774, 775, 793, 805). Вся эта полоса проходила по долине рч. Лосиха с притоками Малая Лосиха и Жилиха.
Верховья рч. Повалиха были насыщены ойконимами на «-иха» в не меньшей степени, чем низовья: Мало-Повалиха, Старо-Повалиха, Журавлиха (№№ 840, 843, 845). Линия по Повалихе, продолженная далее на северо-восток в правобережье Чумыша, выводит на Тундриху (№ 866), затем на Гуниху (№ 895) (обе на одноименных малых речках) и, наконец, на Зайчиху/Серебреникову (№ 879) уже на Берди (нынешний Маслянинский район Новосибирской области).
Перечисление топонимов на «-иха/-уха» в 1-м, Чумышском участке Барнаульского округа показывает, что, во-первых, эту группу затруднительно связывать с р. Чумыш: поблизости от Чумыша находились только Кашкарагаиха, Тундриха, Гоношиха и Петрушиха. В это же время в 1-м участке Барнаульского округа непосредственно на Чумыше в СНМ показано расположение 38 населенных пунктов, с которыми связывалось не менее 60 вариантов названий, и среди них ни одного на «-иха». Таким образом, в топонимической системе самой Чумышской долины роль топонимов на «-иха» была не слишком весомой.
Во-вторых, размещение топонимов на «-иха» выглядит линейным: вдоль Повалихи с продолжением до верховьев Берди – 8 населенных пунктов с названиями на «-иха», вдоль Лосихи до Кытманова – 4 селения. Вне этих двух цепочек (с трактовой линией связана только вторая) мы видим всего 4 названия: Кислуха и Агафониха непосредственно под Барнаулом, Кашкарагаиха у Тальменки и Гоношиха у Сорокина.
Таким образом, можно говорить не об одном пространном Чумышском очаге топонимов на «-иха», а о двух четко локализуемых полосах концентрации и распространения этих топонимов: на рч. Повалиха к северу и рч. Лосиха – к востоку от Барнаула. Кроме того, нахождение нескольких топонимов на «-иха» в пригородной зоне Барнаула не только в правобережье Оби (Повалиха, Агафониха, Рассказиха), но и на левом берегу (Власиха, Калистратиха), при том, что ррч. Лосиха и Повалиха впадают в Обь, в сущности, напротив Барнаула, – все это позволяет поставить вопрос именно о Барнауле (с его предшественником – Белоярским острогом) как о центре распространения в Верхнем Приобье топонимической модели на «-иха/-уха».
Гидронимов на «-иха» здесь гораздо больше – 24. Среди них Арсениха, Афониха, Бердюжиха, Гремиха, Игнатиха, Макариха, Савиха, Чудотвориха вообще не имеют аналогов в названиях населенных пунктов, а селения на ррч. Забродихе и Мамонихе оформлены, соответственно, как Забродино и Мамоново.
Считается, что топонимы на «-иха/-уха» были характерны для топонимической системы Рудного Алтая (нынешняя Восточно-Казахстанская область Казахстана). Однако СНМ отмечает здесь всего 9 таких топонимов. Пять из них образуют цепочку вдоль Убы: Шемонаиха, Выдриха, Лосиха/Верх-Уба, Волчиха и Быструха; к ним же присоединяется Бутачиха на Ульбе под самым Риддером (№№ 1387, 1394, 1396, 1400, 1406, 1409). Далеко на запад, на краю Бель-Агачской степи под Семипалатинском изолированно располагался топоним Бородулиха (№ 1413), в еще большем отдалении на юго-восток, в левобережье Ульбы – д. (и речка) Мякотиха (№ 1430), а в низовьях Бухтармы – дд. Осочиха/Богатырева и «каменщицкая» Коробиха (№ 1423, 1425).
В отличие от более северных районов, в Рудном Алтае мы находим всего 6 гидронимов на «-иха», причем все они отражены в названиях населенных пунктов (ррч. Лосиха, Волчиха, Бутачиха, Выдриха, Шеманаиха и Мякотиха).
Как видим, говорить о группе топонимов можно только в отношении долины Убы. Здесь сразу бросается в глаза совпадение одного из ойконимов с известным по Барнаульскому округу – Лосиха. Выясняется, что и другой, еще более выразительный ойконим – Шеманаиха – может быть возведен также к названию деревни на Чумыше: Максарова/Шеманаева (№ 801), расположенной на левом берегу Чумыша напротив с. Дмитротитово по соседству с упоминавшейся выше д. ПетрушихаT . Таким образом, как минимум два ойконима на «-иха» Убинской группы указывают на возможное происхождение посредством переноса из ранее заселенных районов Причумышья и Барнаульского Приобья. Обратим при этом внимание на то, что и «Лосиха» и «Шемана(ева/иха)» локализуются в Причумышье на одной, «лосихинской» линии распространения интересующих нас топонимов.
И. А. Воробьева отмечает, что «суффикс «-их(а)» обычно присоединяется к основам, указывающим на физико-географические особенности реки.., но более всего к основам антропонимов…» [141]. Считая отантропонимические гидронимы первичными, она подчеркивает, что в названиях населенных мест формант «-иха» начинает появляться только в конце XVIII в., одновременно с ойконимами на «-ка» [142]. Данную топонимическую модель И. А. Воробьева вслед за В. А. Никоновым связывает с «расселением старообрядцев», обращая внимание на то, что в Чулымской тайге и на Васюганье гидронимы на «-иха» появляются вместе с приходом в эти места староверов в первой трети XX в. [143]. Правда, позднее она же высказала осторожное сомнение по этому поводу: «Высказанная нами ранее мысль о связи распространения этого форманта с расселением старообрядцев нуждается в дальнейшем историческом подтверждении» [144].
В то же время версию о распространении топонимов на «-иха» старообрядцами решительно поддержала Н. А. Смирнова: «…внеязыковой причиной большого распространения на Алтае топонимов с суффиксом «-их(а)» является влияние старообрядцев, закрепленное большим количеством переселенцев из северных губерний…» [145].
Что такое подлинная концентрация топонимов на «-иха» в регионах их исконного распространения, показывают данные, приводимые И. В. Власовой по аналогичным «Спискам населенных мест» Костромской, Нижегородской, Вологодской и Вятской губерний. На Волге удельный вес топонимов на «-иха» поднимается до 18-20 и даже 27% (по уезду Юрьевца Поволского) [146]. Значительный интерес представляет вывод И. В. Власовой, что большинство деревень с названиями на «-иха» в исследуемом ею регионе принадлежали государственным и, реже, удельным крестьянам; частновладельческие (помещичьи) деревни среди них единичны [147]. Следовательно, мы можем предполагать минимальное воздействие высших слоев русской (российской) социоэтнической системы на формирование топонимов на «-иха» и относить последние к народной ономастической культуре.
Отсутствие топонимов на «-иха» в зонах первичного русского заселения (Тура, Нижний Тобол, Средний Иртыш, Нижняя и Верхняя Томь) позволяет связать источник переноса данной онимической модели не с Русским Севером, откуда вышло большинство «первых насельников» Западной Сибири, а с более южными районами, ставшими базой для миграционных движения в Зауралье позднее – во второй половине XVII – первой половине XVIII вв. Возможно, мы имеем право предположить непосредственный перенос модели «-иха» из исторического ядра ее бытования – Костромского (Кинешемско-Юрьевецкого) Поволжья и Владимирского Ополья.
Немногочисленность и четкая локальность размещения топонимов на «-иха» в Западной Сибири заставляет предположить внедрение их в топономастикон региона усилиями немногочисленных, но весьма активных и сплоченных групп переселенцев, может быть даже одной группы. Первоначально носители топоформанта «-иха» появились в Приишимье, откуда уже в первые десятилетия XVIII в. их основная часть сдвинулась на юго-восток, в Верхнее Приобье. Исторически это совершенно достоверный процесс: выходцы с Ишима упоминаются при заселении и Новосибирского Приобья, и Верхней Оби у Барнаула. Оставшаяся в Приишимье часть поволжских переселенцев образовала гнездо топонимов на «-иха» на рч. Ик (кстати, напрашивается предположение о некоторой мотивированности созвучия «Ик» – «иха»), а в середине – второй половине XVIII в. продвинулась вверх по Ишиму, создав «Ларихинский» очаг топонимов на «-иха», а также в Абатскую степь, где крайней восточной точкой фиксации форманта «-иха» является Называиха/Называевск.
Одна из подгрупп «ишимско-костромских» мигрантов приняла участие в заложении Чаусского острога и основании первых селений в левобережье Оби. Опять-таки, исторически точно зафиксировано раннее смещение первопоселенцев Чаусска-Кривощекова на юг и юго-запад, по линии «соляной дороги» вдоль левого берега Оби с последующим выходом в долину Бурлы [148]. Итогом этого мезорегионального переселения стало формирование цепочки топонимов на «-иха» на Приобском плато и на Бурле.
Другая группа, по-видимому, более многочисленная, рано сместилась из Чаусского Приобья в Белоярское (вскоре Барнаульское) Приобье. Здесь она до середины XVIII в. образовала две линии распространения топонимов на «-иха»: Повалихинскую и Лосихинскую. Практически одновременно, но в основном ближе к концу XVIII в. стало происходить выдвижение населения в левобережье Оби, на активно осваиваемую именно со стороны Причумышья Касмалу и далее на запад по линии «серебряного тракта» Барнаул-Крутиха-Каинск. Следом этого процесса является цепочка топонимов на «-иха» на запад от Барнаула: от Нижней Касмалы до вершин Кулунды. Еще одна, хотя и менее выраженная линия миграции маркируется топонимами на «-иха» вверх по Касмале с резким «сгущением» в ее верховьях («Волчихинский узел»).
Не позднее 40-х годов XVIII в. происходит дальний перенос топонимической модели «-иха» в Верхнее Прииртышье, причем первые перенесенные топонимы: Лосиха и Шеманаева/Шеманаиха – указывают на восточную («Лосихинскую») подгруппу Белоярско-Барнаульского ядра как на источник миграции.
Происхождение плотного массива топонимов на «-иха» по Нижнему и Верхнему Чарышу и Среднему Алею (Поспелихинско-Маралихинский ареал) пока не может быть напрямую увязано с миграциями из Белоярско-Барнаульского ядра, хотя исключать движение из него в этих направлениях нет никаких оснований. Возможно, исторически значимым может оказаться то обстоятельство, что первые ойконимы на «-иха», зафиксированные в этом районе в 1735-1747 г. (Порозиха, Усть-Порозиха, Усть-Комариха) относились к демидовским деревням, среди населения которых были вольные и невольные переселенцы из самых различных регионов: только непосредственные пункты их выхода или вывода имели своей западной точкой Урал, а восточной – Байкал [149]. Таким образом, нельзя исключать вероятности формирования Чарышско-Алейского ареала топонимов на «-иха» за счет появления на Алтае какой-то другой группы переселенцев, отличной по времени своей миграции за Урал от «Ишимско-(Чаусско)-Белоярской».
Особняком стоит небольшая группа топонимов на «-иха» в Среднем Притомье. Ее происхождение следует связывать с историей монастырских крестьян, составивших впоследствии население Пачинской волости. Документально обосновывается перемещение сюда в 60-х годах XVII в. организованной группы мигрантов из Приисетья, однако их происхождение на самой Исети остается невыясненным. Напрашивается аналогия Приисетья второй половины XVII в. с Приишимьем первой половины XVIII в.: в обоих случаях только начавший осваиваться район служит промежуточным «трамплином» для дальних переселений-«перелетов». В сущности, то же, хотя и в меньших пространственных масштабах, мы видим и в Алтайском Приобье: первые поселенцы Чауска и Бердска быстро уходят на Бурлу и в Белоярский острог, а выходцы из Белоярско-Барнаульского ареала вскоре оказываются на Касмале и даже Убе [150].
Таким образом, есть некоторые основания связать носителей топонимической модели «-иха» с наиболее активным «пионерным» отрядом колонистов, выступавшим в соответствии со сложившимися в его среде традициями и хозяйственными стереотипами в роли первопроходцев вновь осваиваемых территорий [151]. В случае, если данная гипотеза окажется в какой-то мере оправданной, станет понятным процесс образования уже в первой половине ХIX в. «каймы» топонимов на «-иха» в предгорной зоне Алтая: от Белокурихи на северо-востоке до Чечулихи и Коробихи на западе и юге, а также выдвижения аналогичных по форманту топонимов на север от Белоярско-Барнаульского ядра в Присалаирье до вершин Берди.
Было ли это наиболее активное в колонизационном движении население старообрядческим? По-видимому, да; однако стимулом для его постоянного перемещения служили, скорее всего, не идеологические убеждения, а хозяйственные потребности, включенные в комплекс специфической модели природопользования. Идеология при этом, как показала Т. С. Мамсик, выступала в качестве вспомогательного, хотя и совершенно необходимого элемента воссоздания на осваиваемых территориях форм общественной организации, обеспечивающих физическое выживание и хозяйственную адаптацию.
Таким образом, распространение топонимов на «-иха» в равнинной и предгорной зонах Алтая происходило на протяжении полутора столетий. Начиная с 80-х годов XVIII в. с закрытием территории Колывано-Воскресенского горного округа для массовых переселений извне здесь сложились особые условия, способствовавшие интенсивному формированию традиций и стереотипов поведения русского старожильческого населения как осознающей свою относительную обособленность региональной группы великорусского этноса. В систему культурных традиций вошел, в частности, и принцип топонимической номинации с использованием форманта «-иха», первоначально связанный только с одним из компонентов формирования русского населения.
Когда в 60-е годы ХIX в. земли Округа были открыты для переселений, сюда стали массово поступать новые колонизационные потоки. Первоначальное преобладание в этих потоках старожильческого населения более западных районов Сибири быстро сменилось полным доминированием переселенцев из Европейской России, в том числе весьма далеких от сибиряков-старожилов по культурному комплексу выходцев из Черноземного Центра, Среднего Поволжья и Украины. Это не могло не привести к подчеркнутому противопоставлению старожилами себя переселенцам, выражающемуся, в частности, в моделях идеального, номинативного освоения и присвоения территории. В результате формант «-иха» стал использоваться как маркер для обозначения старожильческих локусов расселения.
Трудно удержаться от предположения, что активизация использования форманта «-иха» алтайскими старожилами (и, очевидно, интегрировавшейся с ними частью переселенцев, особенно первой, сибирской волны) была стимулирована также и получением дополнительных сведений о характеристичности топонимов на «-иха» Костромскому Поволжью, точнее, видимо, Унженско-Ветлужскому Заволжью, ассоциировавшемуся с действительно протекающей в этих местах рекой Керженец. Поэтому формант «-иха» на позднем этапе своего продуктивного бытования мог действительно быть включен в культурный комплекс «кержаков»-старообрядцев в качестве некоторого идейно-исторически обоснованного компонента их притязаний на особую этническую историю. В таком своем качестве формант «-иха» действительно мог культивироваться староверами в их последних переселениях, на сей раз действительно в отдаленные районы, вроде Васюганья.
Между тем, формант «-иха» и на самом деле мог быть маркером этнического происхождения своих носителей. Его ареал исторически наиболее раннего и мощного распространения в Поволжье позволяет считать, что первоначально это была типичная субстратная лексема, сохранившаяся в языке формирующегося славянского населения Восточного Ополья и Костромского (Кинешемско-Юрьевецкого) Поволжья с Поветлужьем как наследие языка аборигенного (к периоду славянизации) финно-угорского населения региона. Исторически это район «мери», быстро исчезнувшей со страниц летописей вследствие славянизации. Немаловажно, что попытки связать историческую «мерю» с позднейшими мари показали свою недостаточность [152]. По-видимому, сходство этнонимов – «меря» и «мари» – не случайно, однако между народами, определяемыми этими именами, нет филиативной прямой связи. Очевидно, разумнее сделать предположение о разделении достаточно аморфного по языковому принципу этнокультурного массива на славянизирующуюся и финнизирующуюся части. При этом в состав русского этноса вошла как раз та компонента аборигенов, для которой было характерным название реки (воды), связанное, с одной стороны, с прибалтийско-финской («йоки», «йыги») общностью, а с другой – с обско-угорскими языками («юган», «еган», «игай») и даже самодийцами (ненецкое «яха»; м. б. и нганасанское «бигай»).
Заключение
Результаты проделанной работы могут быть кратко резюмированы следующим образом.
К началу второй половины ХIX в. в земледельческой полосе Западной Сибири в основном сформировался сплошной расселенческий ареал русскоязычного населения. Это было преобладающе аграрное население (крестьянство в широком смысле этого слова). Численность русского сельского населения юга Западной Сибири превысила 1,5 млн. человек, что составляет около 1/3 численности сельского населения региона в конце XX в.
Сеть населенных пунктов, состоявшая из почти 5 тыс. единиц, имела все основные признаки иерархически организованной системы. Размеры сельских поселений варьировались от 1 двора до 350-400. Преобладающим типом поселения была деревня со средним числом дворов около 50 и населением 250-300 чел. В узловых пунктах каркаса системы расселения [153] размещались крупные (свыше 100) и очень крупные (свыше 250 дворов) пункты, имевшие официальный статус сел и слобод. Свыше 1/4 русского сельского населения размещалось в пригородных зонах небольших, но эффективно организовывавших расселение и хозяйство городских и промышленных центров. Задолго до начала второй колонизационной волны конца ХIX в. наметился сдвиг населения в приозерные ландшафты.
Западносибирская система расселения включала также и подсистему расселения нерусских сибиряков. При естественной специфике нерусских населенных пунктов (меньшие размеры, приуроченность к ландшафтам промыслового и животноводческого типов эксплуатации) «инородческая» подсистема расселения была органично связана с русской по пространственному размещению своих элементов, по иерархичности поселений в локальных комплексах, по ориентированности на городские центры и коммуникационные линии, составлявшие каркас единой западносибирской системы расселения.
Следует подчеркнуть, что западносибирская система расселения резко отличалась от расселенческих структур, сложившихся на Русском Севере и Предуралье, а также, по-видимому, и в Центре России. Сибирские сельские селения были в среднем в 3-5 и более раз крупнее. Малодворные селения были многочисленны, но выступали, в основном, как первоначальные фазы продолжающегося внутрирегионального расселения.
Не менее системно выглядит и русская западносибирская топонимия – результат «идеального освоения пространства». Подтверждается представление о решительном преобладании ойконимов посессивного (владельческого) типа, образованных от фамилий и прозвищ местных жителей. Обнаружились существенные различия в распространении такой модели топонимической номинации на мезо- и микрорегиональных уровнях. Наметились также значимые вариации в употреблении названий местного, сибирского происхождения, более характерного для восточной, Приобско-Алтайской части региона. Выявлена специфическая модель переноса ойконимов в процессе колонизационного движения как внутри Западносибирского региона, так и из Европейской России в Сибирь. Эта модель была согласована с общим принципом преобладания посессивных названий, однако использовала последние в качестве сопряженных комплексов меморативного характера.
Таким образом, характер системы расселения, рассмотренной в географическом, демографическом и топонимическом аспектах, позволяет говорить о значительном своеобразии и не менее значительном региональном единстве материально и идеально реализованных принципов взаимодействия человека и пространства его обитания. «Русские старожилы» в данном случае Западной Сибири предстают как реальность в этногеографическом отношении.
Список сокращений
| БГПУ | Барнаульский государственный педагогический университет |
| ГО СССР | Географическое общество СССР |
| ЗСО ИРГО | Западносибирский отдел Императорского русского географического общества |
| КрасГУ | Красноярский государственный университет |
| ЛГУ | Ленинградский государственный университет |
| НГПУ | Новосибирский государственный педагогический университет |
| СНМ | Списки населенных мест |
| СЭ | Советская этнография |
| ЧелГПИ | Челябинский государственный педагогический институт |
Источники и литература
1. Тобольская губерния: Список населенных мест по сведениям 1868 года. – СПб., 1871. – 272 + 196 с. – (Статистика Российской империи. Т. LX). 2. Томская губерния: Список населенных мест по сведениям 1859 года – СПб., 1868. – 124 + 148 с. – (Статистика Российской империи. Т. LXI)
* * *
1. Алаев Э. Б. Социально-экономическая география: Понятийно-терминологический словарь. – М., 1983. – 350 с.
2. Александр Ильич Копанев. Сборник статей и воспоминаний. – СПб.: Изд. БАН, 1992. – 215 с.
3. Александров В. А. Проблемы сравнительного изучения материальной культуры русского населения Сибири (XVII—начало XX в.) // Проблемы изучения материальной культуры русского населения Сибири. – М, 1974. – с. 7-21.
4. Александров В. А. Русское население Сибири XVII – начала XVIII в. (Енисейский край). – М, 1964. – 304 с.
5. Андюсев Б.Е. Субэтнос сибирских старожилов и особенности субэтнического характера // Этнография Алтая и сопредельных территорий: Материалы научно-практической конференции. Вып 4. – Барнаул: Изд-во БГПУ, 2001. – С. 20-22.
6. Аргудяева Ю. В. Старообрядцы на Дальнем Востоке России. – М: ИЭиА РАН, 2000. – 366 с.
7. Арутюнов С. А. Народы и культуры: развитие и взаимодействие. – М., 1989. – 247 с.
8. Бардина П. Е. Быт русских сибиряков Томского края. — Томск: Изд-во Том. ун-та, 1995. – 224 с.
9. Беликов Д. Н. Первые русские крестьяне-насельники Томского края и разные особенности их жизни и быта. – Томск, 1898. – 138 с.
10. Бернштам Т.А. Урочище Чупрово (природно-культурный памятник в Пинежском районе) // Русский Север. Ареалы и культурные традиции. – СПб., 1992. – С.165-194.
11. Бондалетов В. Д. Русская ономастика. – М.: Просвещение, 1983. – 224 с.
12. Бояршинова З. Я. Население Томского уезда в первой половине XVIII в. // Труды ТГУ. – Томск, 1950. Т. 112. – С. 24-210.
13. Бояршинова З. Я. О феодальных отношениях в русской деревне Сибири в XVIII – первой половине ХIX в. // Вопросы истории Сибири досоветского периода. – Новосибирск, 1973. – С. 353-364.
14. Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. - М., 1983. – 415 с.
15. Брук С. И. Население мира. Этнодемографический справочник. – М., 1981. – 880 с.
16. Булкин В. А. Несколько заметок о значении восточноевропейских рек в истории Древней Руси // Природа и цивилизация: реки и культуры / Материалы конференции. – СПб: Европейский Дом, 1997. – С. 223-227.
17. Булыгин Ю. С. Документы из Государственного архива Алтайского края о заселении приписными крестьянами территорий за Бийской военной линией в конце XVIII – начале ХIX в. // Источники по истории общественного сознания и литературы периода феодализма – Новосибирск, 1991. с. 200-214.
18. Булыгин Ю. С. Колонизация русским крестьянством бассейнов рек Чарыша и Алея до 1763 года // Вопросы истории Сибири. Вып. 1. – Томск: Изд ТГУ, 1964.– С. 16-32.
19. Булыгин Ю. С. О роли раскольников-старообрядцев в первоначальном заселении и освоении русскими людьми Верхнего Приобья в первой половине XVIII в. // Старообрядчество: история и культура. Вып. 1. – Барнаул: Изд. БГПУ, 1999. - с. 6-23.
20. Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. – Барнаул, 1974. – 144 с.
21. Буцинский П. Н. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. – Харьков, 1889. – 345 с.
22. Быконя Г. Ф. Заселение русскими Приенисейского края в XVIII в. – Новосибирск, 1981. – 248 с.
23. Витов М. В. Гнездовой тип расселения на Русском Севере и его происхождение // СЭ, 1955, № 2. – С. 27-40.
24. Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XV-XVII вв. Из истории сельских поселений. – М.: Изд-во МГУ, 1962. – 291 с.
25. Витов М. В., Власова И. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI – XVIII вв. – М., 1974. – 191 с.
26. Власова И. В. Ареалы топонимов с формантами “-иха” и “-ата/-ята” в Заволжье и междуречье Северной Двины и Волги // Этнография имен. – М., 1971. – С. 184-194.
27. Власова И. В. История сельских поселений центральных районов Русского Севера (XII – XX вв.) // Расы и народы. Вып. 25. – М., 1998. – С. 45-86.
28. Власова И. В. Поселения Забайкалья // Быт и искусство русского населения Восточной Сибири. Ч 2. Забайкалье. – Новосибирск, 1975. – с. 21-32.
29. Власова И. В. Сельское расселение в Устюжском крае в XVIII – первой четверти XX в. – М., 1976. – 199 с.
30. Власова И. В. Традиции крестьянского землепользования в Поморье и Западной Сибири в XVII – XVIII вв. – М., 1984. – 232 с.
31. Водарский Я.Е. Население России в конце XVII – начале XVIII в. – М., 1977. – 264 с.
32. Вологодская губерния. Список населенных мест по сведениям 1859 г.. – СПб., 1866. – XXXVI + 520 с..
33. Воробьев В. В. Формирование населения Восточной Сибири (географические особенности и проблемы). – Новосибирск, 1975. – 260 с.
34. Воробьева И. А. Русская топонимия средней части бассейна Оби. – Томск: Изд. ТГУ, 1973. – 247 с.
35. Воробьева И. А. Топонимика Западной Сибири. – Томск: Изд. ТГУ, 1977. – 152 с.
36. Воробьева И.А. Русская ойконимия Алтая как источник по истории его заселения // Историческая картография и топонимия Алтая. – Томск: Изд. ТГУ, 1980. – С. 97-112.
37. Воробьева И.А. Язык Земли. О местных географических названиях Западной Сибири. – Новосибирск: Зап.-Сиб. изд-во, 1973. – 152 с.
38. Воскобойникова Н.П. Список населенных мест бывшего Кеврольского уезда за 1623 – 1976 гг. // Земледельческое производство и сельскохозяйственный опыт на Европейском Севере. – Вологда, 1985. – С. 107-136.
39. Гемуев И. Н., Люцидарская А. А., Молодин В. И. Селькупы в Барабе // Семья и социальная организация финно-угорских народов. – Сыктывкар 1991. – С. 78-93.
40. География населения СССР в условиях НТР: Основные факторы и изменения расселения. – М., 1988. – 167 с.
41. Горская Н. А. Историческая демография России эпохи феодализма (Итоги и проблемы изучения). - М., 1994. - 213 с.
42. Громыко М. М. Западная Сибирь в XVIII в. Русское население и земледельческое освоение. – Новосибирск, 1965. – 267 с.
43. Громыко М. М. Трудовые традиции русских крестьян Сибири (XVIII – первая половина ХIX в.). – Новосибирск, 1975. – 352 с.
44. Гумилев Л. Н. О термине «этнос» // Доклады географического общества СССР. Вып. 3. – Л., 1967. – С. 3-17.
45. Гумилев Л. Н. Этнос – состояние или процесс? // Вестник ЛГУ. Сер. геогр., 1971, № 12. – С. 86-95.
46. Гумилев Л. Н. Этносфера: История людей и история природы. – М.: Экопрос, 1993. – 544 с.
47. Дегтярев А. Ю. Советская историография сельского расселения феодальной Руси (XV-XVII вв.) // Генезис и развитие феодализма в России (Проблемы отечественной и всеобщей истории, вып. 7). – Л.: Изд. ЛГУ, 1983. – С. 139-151.
48. Дульзон А. П. Вопросы этимологического анализа русских топонимов субстратного происхождения // ВЯ, 1959, № 4. – С. 35-46.
49. Емельянов Н. Ф. Заселение русскими Среднего Приобья в феодальную эпоху. – Томск: Изд. ТГУ, 1981. – 181 с.;
50. Емельянов Н. Ф. Население Среднего Приобья в феодальную эпоху. – Томск: Изд. ТГУ, 1980. – 251 с.; ч.2. – Томск: Изд. ТГУ, 1982. – 244 с.
51. Ершов М. Ф. Туринск в конце XVIII – начале 60-х годов ХIX в. – Шадринск, 2000. – 22 с.
52. Жекулин В. С. Историческая география: предмет и методы. – Л., 1982. – 224 с.
53. Жеравина А. Н. Рост крестьянского населения Западной Сибири в XVIII веке // Вопросы истории Сибири. – Вып. 1 / Труды ТГУ. – Т. 177 – Серия историческая. – Томск: Изд. ТГУ, 1964. – С. 3-15.
54. Жеребцов Л. Н. Историко-культурные взаимоотношения коми с соседними народами. Х – начало XX в. – М., 1982. – 224 с.
55. Зайончковская Ж. А. Демографическая ситуация и расселение // Динамика расселения в СССР / Вопросы географии. Сб. 129. – М., 1986. – С. 52-62.
56. Зверев В. А. Воспроизводство сибирского населения на начальном этапе демографического перехода в России // “Сибирь - мой край…”: Проблемы региональной истории и исторического образования. – Новосибирск: Изд-во НГПУ, 1999. - с. 130-153.
57. Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. – М., 1991. – 511 с.
58. Зольникова Н. Д. Сибирская приходская община в XVIII веке. – Новосибирск, 1990. – 291 с.
59. Ивонин А. Р. Западносибирский город последней четверти XVIII – 60-х годов ХIX в. (Опыт историко-демографического исследования). – Барнаул: Изд АлГУ, 2000. – 337 с.
60. История казачества Азиатской России. Т. 1. XVI – первая половина ХIX века. – Екатеринбург: УрО РАН, 1995. – 319 с.; Т. 2. Вторая половина ХIX – начало XX века. – Екатеринбург: УрО РАН, 1995. – 255 с.
61. Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке. Численность и этнический состав. – М., 1990. – 256 с.
62. Кабузан В. М. Эмиграция и реэмиграция в России в XVIII – начале XX века. – М., 1998. – 270 с.
63. Кабузан В. М., Троицкий С. М. Движение населения Сибири в XVIII в. // Сибирь XVII – XVIII вв. – Новосибирск, 1962. – С. 139-157.
64. Кабузан В. М., Троицкий С. М. Численность и состав населения Сибири в первой половине ХIX в. // Русское население Поморья и Сибири. – М., 1973. – с. 261-277.
65. Казанцев В. И. Социально-экономическая история нижнего Чумыша в XVIII веке // Нижнее Причумышье: Очерки истории и культуры. – Тальменка, 1997. – С. 66-73.
66. Каргапольцев С. В. Свидетельства русского заселения Зауралья в топонимике // Итоги и задачи регионального краеведения / Материалы Всерос. конференции. – Курган, 1997. – Ч. 1. – с. 104-108.
67. Кимеев В. М. Касьминские чалдоны. Быт и культура русских старожилов Касьминской волости. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 1997. – 250 с.
68. Кодола И.В. Хозяйственная адаптация крестьян-переселенцев в Амурской области во второй половине XIX – начале XX вв. // Архивы: люди, события, время. – Благовещенск, 1999. – с. 10-13.
69. Кожухов Ю. В. Русские крестьяне Восточной Сибири в первой половине XIX века (1800-1861 гг.). – Л.: Изд. ЛГУ, 1967. – 384 с.
70. Козлов В. И. О классификации этнических общностей (состояние вопроса) // Исследования по общей этнографии. – М., 1979. – С. 5-23.
71. Колесников А. Д. Определение численности населения по итогам ревизий и на промежуточные даты // Проблемы исторической демографии СССР. – Томск, 1982. – С. 43-54.
72. Колесников А. Д. Переселения крестьян в Западную Сибирь в середине ХIX в. // Вопросы истории Сибири. – вып. 9. – Томск: изд. ТГУ, 1976. – С. 63-72.
73. Колесников А. Д. Русское население Западной Сибири в XVIII – начале ХIX вв. – Омск, 1973. – 440 с.
74. Колесников П. А. Северная деревня в XV – первой половине ХIX века. – Вологда: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1976. – 416 с.
75. Колесников П.А. Северная Русь. – Вологда, 1971, – 208 с.; вып. 2. – Вологда, 1973, – 228 с.
76. Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV-XVI вв. – М.; Л.: Изд. АН СССР, 1951. – 254 с.
77. Копанев А. И. Крестьяне Русского Севера в XVII в. – Л., 1984. – 243 с.
78. Копанев А. И. Крестьянство Русского Севера в XVI в. – Л., 1978. – 245 с.
79. Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. – Новосибирск, 1983. – 400 с.
80. Крестьянство Сибири в эпоху феодализма. – Новосибирск, 1982. – 504 с.
81. Кубрякова Е.С. Номинативный аспект речевой деятельности. – М., 1986. – 158 с.
82. Культура жизнеобеспечения этноса: Опыт этнокультурологического исследования (на материалах армянской сельской культуры). – Ереван, 1983.
83. Липинская В. А. Заимки Западной Сибири конца ХIX в. как сезонные поселения // Хозяйство и быт западносибирского крестьянства XVII – начала XX вв. – М., 1979. – С. 143-187.
84. Липинская В. А. Русское население Алтайского края. Народные традиции в материальной культуре (XVIII-XX вв.). – М., 1987. – 224 с.
85. Липинская В. А.. Русские поселения южной части Тюменской области конца XIX – начала XX в. // Проблемы изучения материальной культуры русского населения Сибири. – М., 1974. – С. 150 – 169.
86. Липинская В.А. Поселения, жилища и одежда русского населения Алтайского края // Этнография русского населения Сибири и Средней Азии. – М., 1969, – С. 9-76.
87. Липинская В.А. Русские поселения в Алтайском крае // СЭ, 1965, №6. – С. 103-122.
88. Люцидарская А. А. От “иноземцев” к “инородцам” (один из аспектов колонизации Сибири) // Аборигены Сибири: Проблемы изучения исчезающих языков и культур / Тезисы меж. науч. конф. Т. II. – Новосибирск, 1995. – С. 165-169.
89. Макаренко А. А. Сибирский народный календарь. - Новосибирск, 1993. – 167 с.
90. Малолетко А. М. Палеотопонимика. – Томск: Изд. ТГУ, 1992. – 264 с.
91. Малолетко А.М. Происхождение дорусских географических названий // Историческая картография и топонимия Алтая... – С. 68-96.
92. Мамсик Т. С. Западносибирская приписная деревня в системе товарно-денежного хозяйства: Кайлинская волость по материалам окладных книг 1827 г. – Новосибирск, 1998. – 212 с.
93. Мамсик Т. С. Хозяйственное освоение Южной Сибири: Механизмы формирования и функционирования агропромысловой структуры. Новосибирск, 1989. – 240 с.
94. Матвеев А. К. Географические названия Урала: Краткий топонимический словарь. – Свердловск: Ср.-Урал. кн. изд-во, 1980. – 320 с.
95. Матвеев А. К. Из истории изучения субстратной топонимики Русского Севера // Вопросы топономастики: № 5 – Свердловск, 1971. – С. 7-34.
96. Материальная культура / Свод этнографических понятий и терминов. Вып. 3. – М., 1989. – 224 с.
97. Мачинский Д.А. "Дунай" русского фольклора на фоне восточнославянской истории и мифологии // Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. – Л, 1981. – С. 110 – 172.
98. Мельхеев М. Н. Географические названия Приенисейской Сибири.- Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1986.- 144 с.
99. Миненко Н. А. Освоение русскими Среднего Прииртышья на рубеже XVII – XVIII вв. // Исторический опыт освоения Сибири: Бахрушинские чтения 1985 г. – Новосибирск, 1986. – с. 3-12;
100. Миненко Н. А. Первые русские деревни и города на территории Барабы и Новосибирского Приобья // Город и деревня Сибири в досоветский период. Бахрушинские чтения 1984 г. – Новосибирск, 1984. – С. 3-32.
101. Миненко Н. А. По старому Московскому тракту. – Новосибирск, 1982. – 119 с.
102. Миненко Н. А. Русская крестьянская семья в Западной Сибири (XVIII – первой половины ХIX в.). – Новосибирск, 1979. – 352 с.
103. Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII – первой половине ХIX в.: Историко-этнографический очерк. – Новосибирск, 1975. – 308 с.
104. Молчанова О. Т. Топонимический словарь Горного Алтая. – Горно-Алтайск: Горн.-Алт. отд-ние Алт. кн. изд-ва, 1979. – 398 с.
105. Мурзаев Э. М. Очерки топонимики. – М.: Мысль, 1974. – 382 с.
106. Мурзаев Э. М. Топонимика и география. – М., 1995. – 304 с.
107. На путях из Земли Пермской в Сибирь. Очерки этнографии северноуральского крестьянства XVII – XX вв. – М., 1989. – 352 с.
108. Народы России: энциклопедия. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1994. – 479 с.
109. Нерознак В.П. Перенесенная топонимия Западной Сибири // Восточнославянская ономастика. – М., 1979. – С.175-183.
110. Никонов В. А. История освоения Среднего Поволжья по материалам топонимии // Историческая география / Вопросы географии. – Вып. 50. – М.: Мысль, 1960. – С. 172-194.
111. Новоселова А. Л. Кто такие старожилы? (истолкование термина в современной этнографии) // Русские старожилы. Материалы III-го Сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». – Тобольск-Омск: Изд. ОмГПУ, 2000. – С. 89-90.
112. Очерки по культурной антропологии американского города. – М, 1997. – 314 с..
113. Перковский А. Л. Воспроизводство крепостного населения Киевской губернии в 1834 – 1850 гг. // Социально-демографические процессы в российской деревне (XVI – начало XX в.) / Материалы XX сессии Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Вып. 1. – Таллин, 1986. – С. 183-192.
114. Подольская Н.В. Словарь русской ономастической терминологии. – М., 1988. – 192 с.
115. Покшишевский В. В. Население и география: Теоретические очерки. – М.: Мысль, 1978. – 319 с.
116. Попов А. И. Названия народов СССР: Введение в этнонимику. – Л., 1973. – 170 с.
117. Поспелов Е.М. Названия городов и сел. – М., 1996. – 149 с.
118. Потанин Г. Н. Сведения о числе жителей Западной Сибири в половине XVIII столетия // Вестник ИРГО, 1860, ч. 29, кн. 8. – С. 201-236.
119. Проблемы этнической географии и картографии. – М., 1978. – 168 с.
120. Пундани В. В. Государственная деревня Западной Сибири во второй половине XVIII — первой половине XIX в. – Челябинск: Изд. ЧелГПИ, 1984. – 80 с.
121. Религиозные верования: Свод этнографических понятий и терминов. Вып. 5. – М., 1993. – 240 с.
122. Русакова Л. М. Сельское хозяйство Среднего Зауралья на рубеже XVIII—XIX вв.— Новосибирск, 1976. – 183 с.
123. Русские старожилы Сибири: Историко-антропологический очерк. – М., 1973. – 190 с.
124. Русские. – М., 1999. – 828 с.
125. Сагайдачный А. Н. Демографические процессы в деревне Западной Сибири во второй половине ХIX – начале XX века. – Новосибирск, 2000. – 144 с.
126. Семенов-Тян-Шанский В. П. Город и деревня в Европейской России. – СПб., 1910. – 212 с.
127. Симина Г.Я. Из истории русских фамилий. Пинежские фамилии. // Этнография имен. – М., 1971. – С. 111-115.
128. Скрябина Л. А. Русские Притомья. Историко-этнографические очерки (XVII – начало XX вв.). – Кемерово, 1997. – 130 с.
129. Смирнова Н. А. Словообразовательная модель с суффиксом “-их(а)” в топонимии Алтая (в сопоставлении с именами нарицательными) // Языки и топонимия Алтая. – Барнаул: Изд. АлГУ, 1981. – С. 28-37.
130. Теория и методика ономастических исследований. – М., 1986 – 256 с.
131. Томилов Н. А. Тюркоязычное население Западно-Сибирской равнины в конце ХVI – первой четверти XIX вв. – Томск: Изд-во ТГУ, 1980. – 276 с.
132. Томилов Н. А. Этническая история тюркоязычного населения Западно-Сибирской равнины в конце XVI – начале XX в. – Новосибирск, Изд-во НГУ, 1992. – 271 с.
133. Традиционная культура русского крестьянства Урала XVIII – ХIX вв. – Екатеринбург, 1996. – 360 с.
134. Уманский А. П. О влиянии русской культуры на культуру кузнецких телеутов в ХIX в. // Этнография Алтая. – Барнаул, 1996. – С. 65-72.
135. Уманский А. П. О телеутской реэмиграции в Горный Алтай // Этнография Алтая. – Барнаул, 1996. – с. 77-82
136. Фролов Н. К. Стратиграфия автохтонной топонимии Нижнего Пообья. – Красноярск: Изд. КрасГУ, 1986. – 176 с.
137. Фурсова Е. Ф. Традиционная одежда русских крестьян-старожилов Верхнего Приобья (конец ХIX – начало XX в.). – Новосибирск, 1997. –152 с..
138. Чебоксаров Н. Н. Чебоксарова И. А. Народы. Расы. Культуры. / Изд. 2-е. – М., 1985. – 272 с.
139. Шелегина О. Н. Очерки материальной культуры русских крестьян Западной Сибири (XVIII – первая половина ХIX в.) – Новосибирск, 1992. – 252 с.
140. Шерстова Л. И. Тюркский этнический компонент в этногенезе уймонских старообрядцев // Этнография Алтая и сопредельных территорий: Материалы научно-практической конференции. Вып 4. – Барнаул: Изд-во БГПУ, 2001. – С. 12-14.
141. Шерстова Л. И. Этноконфессиональная общность: К проблеме эволюции субэтносов // Расы и народы. 21. – М., 1991. – С. 29-45.
142. Шунков В. И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII век). – М., 1956. – 432 с.
143. Шунков В. И. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII – начале XVIII века. – М.;Л., 1946 – 228 с.
144. Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы: Свод этнографических понятий и терминов. – М., 1988. – 225 с.
145. Этнография русского крестьянства Сибири. XVII – середина ХIX в. – М., 1981. – 269 с.
146. Ядринцев Н. М. Поездка по Западной Сибири и в горный Алтайский округ // Записки ЗСО ИРГО. – Кн. 2. – Омск, 1880. – С. 2-147 (отд. паг.).
147. Яцунский В. К. Петр Иванович Кёппен (1793-1864) // Экономическая и социальная география в СССР: История и современное развитие. – М., 1987. – С. 167-171.
[1] Культура жизнеобеспечения этноса: Опыт
этнокультурологического исследования (на
материалах армянской сельской культуры). –
Ереван, 1983. – с. 104-105.
[2] Покшишевский В. В. Население и география.
Теоретические очерки. – М., 1978. – с. 63.
[3] Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. –
М., 1991. – 511 с.
[4] См., напр.: Арутюнов С. А. Народы и культуры:
развитие и взаимодействие. – М., 1989. – 247 с.;
Материальная культура / Свод этнографических
понятий и терминов. Вып. 3. – М., 1989. – 224 с.
[5] См., наприм.: Покшишевский В. В. Население и
география. – М., 1978. – с. 114-119 (параграф с
характерным названием «От сетей поселений к
системам расселения»).
[6] Алаев Э. Б. Социально-экономическая география:
Понятийно-терминологический словарь. М., 1983. – с.
218.
S Я не могу разделить мнение А. Я. Дегтярева,
согласно которому «употребление понятия
“система расселения”… применительно к
сельскому расселению феодальной эпохи
неправомерно» (Дегтярев А. Я. Советская
историография сельского расселения феодальной
Руси (XV–XVII вв.) // Генезис и развитие феодализма в
России (Проблемы отечественной и всеобщей
истории, вып. 7). – Л.: Изд. ЛГУ, 1983. – С. 143, прим. 24.).
По-видимому, здесь проявился «урбаноцентризм»
современной социальной географии; между тем
особая роль города в организации расселения
характерна только в определенных
пространственно-временных рамках, за пределами
которых расселение организуется на иных
принципах, не переставая быть системным.
[7] См.: Брук С.И. Население мира.
Этнодемографический справочник. – М., 1981. – с.189.
S Существуют и другие мнения по этому вопросу.
Так, Л. А. Скрябина специально подчеркивает, что
«браки между старожилами и переселенцами вплоть
до советского времени были довольно редким
явлением» (Скрябина Л. А. Русские Притомья.
Историко-этнографические очерки (XVII – начало XX
вв.). – Кемерово, 1997. – с. 91) и классифицирует
отношения между старожилами и переселенцами
фактически на уровне межэтнического контакта:
«Преобладание оценочных критериев и установка
«свой – чужой» способствовали достаточно
длительному периоду сохранения характерного
каждой группе менталитета, известной
разобщенности и несмешивания друг с другом
посредством браков» (Там же. – с. 105).
SS Из недавно опубликованных аналитических
данных по естественному движению населения
Сибири в первые десятилетия XX в. следует, что
старожильческое сельское население Западной
Сибири могло иметь коэффициент естественного
прироста не выше 10-11 ‰, в то время как в
переселенческих группах этот показатель
поднимался до 30 ‰ и выше (Зверев В. А.
Воспроизводство сибирского населения на
начальном этапе демографического перехода в
России // «Сибирь – мой край…»: Проблемы
региональной истории и исторического
образования. – Новосибирск, 1999. – с. 142-143). Более
того, последние историко-демографические
разыскания на первичном материале позволили
сделать документально обоснованный вывод о
практически неотличимых от нулевых режимах
воспроизводства населения в крупных сибирских
старожильческих селах на рубеже ХIX – XX вв. – см.:
Сагайдачный А. Н. Демографические процессы в
деревне Западной Сибири во второй половине ХIX –
начале XX века. – Новосибирск, 2000. – с. 99.
S К этому выводу не имеют никакого отношения
расчеты, выполненные в книге «Русские старожилы
Сибири: Историко-антропологический очерк» (М, 1973.
– с. 175-181). Примененная в них категория «местное»
русское население не совпадает с понятием
«русские старожилы Сибири» (исключая, отчасти,
данные за 1897 г.), а методика расчета
демографической динамики реализует иные задачи,
но не реконструкцию численности и размещения
потомков «русских старожилов» как компоненты
населения Сибири первой половины XX в.
[8] Витов М. В. Историко-географические очерки
Заонежья XV-XVII вв. Из истории сельских поселений.
– М.: Изд-во МГУ, 1962. – 291 с.
[9] См. об этом подробнее: Витов М. В. Гнездовой тип
расселения на Русском Севере и его происхождение
// СЭ, 1955, № 2. – С. 27-40.
[10] Витов М. В., Власова И. В. География сельского
расселения Западного Поморья в XVI – XVIII вв. – М.,
1974. – 191 с.
[11] Об А. И. Копаневе см.: Александр Ильич Копанев.
Сборник статей и воспоминаний. – СПб.: Изд. БАН,
1992. – 215 с.
[12] См.: Копанев А. И. История землевладения
Белозерского края XV-XVI вв. – М.; Л.: Изд. АН СССР, 1951.
– 254 с., прил. О новаторстве А. И. Копанева см.:
Дегтярев А. Ю. Советская историография сельского
расселения феодальной Руси (XV–XVII вв.) // Генезис и
развитие феодализма в России (Проблемы
отечественной и всеобщей истории, вып. 7). – Л.:
Изд. ЛГУ, 1983. – С. 142.
[13] Копанев А. И. Крестьянство Русского Севера в XVI
в. – Л., 1978. – 245 с.; он же. Крестьяне Русского
Севера в XVII в. – Л., 1984. – 243 с.
[14] Колесников П. А. Северная деревня в XV – первой
половине ХIX века. – Вологда: Сев.-Зап. кн. изд-во,
1976. – 416 с.
[15] Кабузан В. М. Народы России в XVIII веке.
Численность и этнический состав. – М., 1990. – 256 с.
[16] Кабузан В. М. Эмиграция и реэмиграция в России
в XVIII – начале XX века. – М., 1998. – 270 с., особ. с. 48-100.
[17] Кабузан В. М., Троицкий С. М. Движение населения
Сибири в XVIII в. // Сибирь XVII – XVIII вв. – Новосибирск,
1962. – с. 139-157; они же. Численность и состав
населения Сибири в первой половине ХIX в. //
Русское население Поморья и Сибири. – М., 1973. – с.
261-277.
[18] Колесников А. Д. Русское население Западной
Сибири в XVIII – начале ХIX вв. – Омск, 1973. – 440 с.
[19] Буцинский П. Н. Заселение Сибири и быт первых
ее насельников. – Харьков, 1889. – 345 с.
[20] Потанин Г. Н. Сведения о числе жителей Западной
Сибири в половине XVIII столетия // Вестник ИРГО, 1860,
ч. 29, кн. 8. – с. 201-236; Беликов Д. Н. Первые русские
крестьяне-насельники Томского края и разные
особенности их жизни и быта. – Томск, 1898. – 138 с.,
особ. с. 113-138.
[21] Шунков В. И. Очерки по истории колонизации
Сибири в XVII – начале XVIII века. – М.; Л., 1946 – 228 с.;
переиздана в кн.: Шунков В. И. Вопросы аграрной
истории России. – М., 1974. – С. 25-192. В последней
публикации допущены технические ошибки,
фрагментировавшие некоторые разделы, в том
числе, списки селений; ср., напр., «таблицу 2» в
издании 1946 г. (с. 93-94) и в издании 1974 г. (с. 90), или
«таблицу 4» в издании 1946 г., (с. 114-116) и в издании 1974
г. (с. 169-170); он же. Очерки по истории земледелия
Сибири (XVII век). – М., 1956. – 432 с.; см. карту
«Верхотурско-Тобольский земледельческий район в
XVII в.» на вклейке между с. 44 и 45, также итоговую
картосхему «Размещение сибирского земледелия в
XVII в» на с. 253.
[22] Бояршинова З. Я. Население Томского уезда в
первой половине XVIII в. //Труды ТГУ. – Томск, 1950. Т.
112. – с. 24-210.
[23] Громыко М. М. Западная Сибирь в XVIII в. Русское
население и земледельческое освоение. –
Новосибирск, 1965. – 267 с.; особ с. 28-43.
[24] Русакова Л. М. Сельское хозяйство Среднего
Зауралья на рубеже XVIII—XIX вв.— Новосибирск, 1976. –
183 с.
[25] Миненко Н. А. Русская крестьянская семья в
Западной Сибири (XVIII – первой половины ХIX в.) –
Новосибирск, 1979. – 350 с.
[26] Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII –
первой половине ХIX в.: Историко-этнографический
очерк. – Новосибирск, 1975. – 308 с., особ. с. 32-131.
[27] Миненко Н. А. Первые русские деревни и города
на территории Барабы и Новосибирского Приобья //
Город и деревня Сибири в досоветский период.
Бахрушинские чтения 1984 г. – Новосибирск, 1984. – с.
3-32; она же. Освоение русскими Среднего Прииртышья
на рубеже XVII – XVIII вв. // Исторический опыт
освоения Сибири: Бахрушинские чтения 1985 г. –
Новосибирск, 1986. – с. 3-12; она же. По старому
Московскому тракту. – Новосибирск, 1982. – 119 с. (2
изд. – 1986).
[28] Быконя Г. Ф. Заселение русскими Приенисейского
края в XVIII в. – Новосибирск, 1981. – 248 с.
[29] Воробьев В. В. Формирование населения
Восточной Сибири (географические особенности и
проблемы). – Новосибирск, 1975. – 260 с.
[30] Там же. – С. 100-141.
[31] Власова И. В. История сельских поселений
центральных районов Русского Севера (XII – XX вв.) //
Расы и народы, вып. 25. – М., 1998. – с. 45-86.
[32] Витов М. В., Власова И. В. География сельского
расселения Западного Поморья в XVI – XVIII вв. – М.,
1974. – 191 с.; Власова И. В. Поселения Забайкалья //
Быт и искусство русского населения Восточной
Сибири. Ч 2. Забайкалье. – Новосибирск, 1975. – с. 21-32;
Власова И. В. Сельское расселение в Устюжском
крае в XVIII – первой четверти XX в. – М., 1976. – 199 с.
[33] Власова И. В. Традиции крестьянского
землепользования в Поморье и Западной Сибири в
XVII – XVIII вв. – М., 1984. – 232 с.
[34] Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. –
Барнаул, 1974. – 144 с.
[35] Липинская В.А. Русские поселения в Алтайском
крае // СЭ, 1965, №6. – с. 103-122; она же. Поселения,
жилища и одежда русского населения Алтайского
края // Этнография русского населения Сибири и
Средней Азии. – М., 1969, – с.9-76.; она же. Русские
поселения южной части Тюменской области конца XIX
– начала XX в. // Проблемы изучения материальной
культуры русского населения Сибири. – М., 1974. – С.
150 – 169; она же. Русское население Алтайского края.
– М., 1987. – С. 18 – 40.
[36] Емельянов Н. Ф. Заселение русскими Среднего
Приобья в феодальную эпоху. – Томск, 1981. – 181 с.; он
же. Население Среднего Приобья в феодальную
эпоху. – ч.2. – Томск, 1982. – с. 186-212.
[37] Ивонин А. Р. Западносибирский город последней
четверти XVIII – 60-х годов ХIX в. (Опыт
историко-демографического исследования). –
Барнаул, 2000. – 337 с.
[38] Кимеев В. М. Касьминские чалдоны. Быт и
культура русских старожилов Касьминской
волости. – Кемерово, 1997. – 250 с.; Мамсик Т. С.
Западносибирская приписная деревня в системе
товарно-денежного хозяйства: Кайлинская волость
по материалам окладных книг 1827 г. – Новосибирск,
1998. – 212 с.
[39] Сагайдачный А. Н. Демографические процессы в
деревне Западной Сибири во второй половине ХIX –
начале XX века. – Новосибирск, 2000. – 144 с.
[40] Зольникова Н. Д. Сибирская приходская община в
XVIII веке. – Новосибирск, 1990. – 291 с. (особ. с. 182-236).
[41] Воробьева И. А. Русская топонимия средней
части бассейна Оби. – Томск, 1973. – 247 с.; она же.
Топонимика Западной Сибири. – Томск, 1977. – 152 с.;
Воробьева И. А., Малолетко А.М., Розен М.Ф.
Историческая картография и топонимия Алтая. –
Томск, 1980. – 122 с.
[42] Крестьянство Сибири в эпоху феодализма. –
Новосибирск, 1982. – с. 366-374.
[43] Русские. – М., 1999. – 828 с.; Глава восьмая
«Русские поселения», раздел «Сельские поселения
в XVIII – начале XX в.», подраздел «Особенности
сельского расселения». – с. 219-225; о Сибири см. с.
223-225.
[44] Русские старожилы Сибири:
Историко-антропологический очерк. – М., 1973. – с. 7
– 68.
[45] Ср.: Горская Н. А. Историческая демография
России эпохи феодализма (Итоги и проблемы
изучения). – М., 1994. – с. 170.
[46] Томилов Н. А — Тюркоязычное население
Западно-Сибирской равнины в конце ХVI — первой
четверти XIX вв. — Томск: Изд-во ТГУ, 1980. — 276 с.; он
же. Этническая история тюркоязычного населения
Западно-Сибирской равнины в конце XVI – начале XX в.
– Новосибирск, Изд-во НГУ, 1992. – 271 с.
[47] Яцунский В. К. Петр Иванович Кёппен (1793—1864) //
Экономическая и социальная география в СССР:
История и современное развитие. – М., 1987. – с. 170.
[48] СНМ. Тобольская губерния. – с. CXX-CXXIII (1-я паг.)
[49] СНМ. Томская губерния. – с. LXIX (1-я паг.).
S Достаточно обратиться к итоговым таблицам в
конце издания, чтобы обнаружить, например, в СНМ
Тобольской губернии пропуск 3-х слобод
Ялуторовского округа, в результате чего их общее
число в губернии показано равным 13, вместо 16 по
данным поселенных таблиц (с. 164 2-й паг.). Такие
чисто технические по происхождению ошибки
содержат и современные издания; например, в
составленной на основании СНМ таблице 6 «Типы
населенных пунктов Сибири в середине ХIX в.» в
«Этнографии русского крестьянства Сибири» (с. 91)
катастрофически «не повезло» Курганскому
округу: в нем указаны 2 слободы и 60 сел, как в
предшествующем ему в таблице Ишимском округе, в
то время как слобод в Курганском округе не было
вовсе, зато сел было 64; что же касается деревень,
то в соответствующей графе в Курганском округе
стоит прочерк (!) (как и в строках, относящихся к
Туруханскому и Канскому округам Енисейской
губернии), почему-то не привлекший внимание
издателей своей явной несообразностью.
Содержательного значения упомянутое издание,
тем не менее, ни в коей мере не утрачивает.
[50] Томилов Н. А. — Тюркоязычное население
Западно-Сибирской равнины в конце ХVI — первой
четверти XIX вв. — Томск, 1980. – С. 213, 216.
[51] Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. –
Барнаул, 1974. – С. 61, 140.
[52] О сложных проблемах интерпретации данных,
содержащихся в комплексах документов ревизского
учета, см.: Колесников А. Д. Определение
численности населения по итогам ревизий и на
промежуточные даты // Проблемы исторической
демографии СССР. – Томск, 1982. – с. 43-54: «…нельзя
оперировать цифровыми выкладками без детального
изучения истории данного региона. Лишь
комплексное, подробное изучение истории края
поможет… с наименьшими ошибками выбрать
какой-то документ о численности населения района
на определенную дату по сопоставимой
территории» (с. 53).
[53] Перковский А. Л. Воспроизводство крепостного
населения Киевской губернии в 1834 – 1850 гг. //
Социально-демографические процессы в российской
деревне (XVI – начало XX в.) / Материалы XX сессии
Всесоюзного симпозиума по изучению проблем
аграрной истории. Вып. 1. – Таллин, 1986. – с. 183-192.
[54] Ю. В. Кожухов. Русские крестьяне Восточной
Сибири в первой половине XIX века (1800—1861 гг.). – Л.:
Издательство Ленинградского университета, 1967. –
с. 55-56.
[55] Этнография русского крестьянства Сибири. – М.,
1983. – с. 57—101.
[56] В. И. Козлов. О классификации этнических
общностей (состояние вопроса) // Исследования по
общей этнографии. – М., 1979. – С. 5-23.
[57] Брук С. И. Население мира. Этнодемографический
справочник. – М., 1981. – С. 74-75, 222.
[58] Чебоксаров Н. Н. Чебоксарова И. А. Народы. Расы.
Культуры. / Изд. 2-е, испр. и доп. – М., 1985. – С. 31.
[59] Этнография: Учебник / Под ред. Ю. В. Бромлея и Г.
Е. Маркова. – М.: Высш. школа, 1982. – С. 7.
[60] Этнография и смежные дисциплины.
Этнографические субдисциплины. Школы и
направления. Методы: Свод этнографических
понятий и терминов. – М., 1988. – С. 41-53, особ. С. 50-51.
[61] Религиозные верования: Свод этнографических
понятий и терминов. Вып. 5. – М., 1993. – С. 232-233.
[62] Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса. – М., 1983. – с.
81.
[63] Там же. – С. 83-84.
[64] Шерстова Л. И. Этноконфессиональная общность:
К проблеме эволюции субэтносов // Расы и народы. 21.
– М., 1991. – С. 44.
[65] Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса... – С. 53, 85.
[66] Народы России: энциклопедия. – М.: Большая
Российская энциклопедия, 1994. – С. 461, 466.
[67] Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса... – С. 46.
[68] См.: Гумилев Л. Н. О термине «этнос» // Доклады ГО
СССР. Вып. 3. – Л., 1967. – С. 3-17; он же. Этнос –
состояние или процесс? // Вестник ЛГУ. Сер. геогр.,
1971, № 12. – С. 86-95 и пр.
[69] Словарь понятий и терминов теории этногенеза
Л.Н. Гумилева / Составитель В. А. Мичурин. Под
редакцией Л. Н. Гумилева // Гумилев Л. Н. Этносфера:
История людей и история природы. – М.: «Экопрос»,
1993. – С. 521.
[70] Народы России… – С. 466.
[71] См., наприм.: Очерки по культурной антропологии
американского города. – М, 1997. – особ. с. 16-18, 100-108,
151-165 и др.
[72] В. А. Александров. Проблемы сравнительного
изучения материальной культуры русского
населения Сибири (XVII—начало XX в.) // Проблемы
изучения материальной культуры русского
населения Сибири. – М, 1974. – с. 8-10; Новоселова А. Л.
Кто такие старожилы? (истолкование термина в
современной этнографии) // Русские старожилы.
Материалы III-го Сибирского симпозиума
«Культурное наследие народов Западной Сибири».
– Тобольск-Омск: Изд. ОмГПУ, 2000. – С. 89-90.
[73] Громыко М. М. Трудовые традиции русских
крестьян Сибири (XVIII – первая половина ХIX в.). –
Новосибирск, 1975. – С. 6.
[74] Шелегина О. Н. Очерки материальной культуры
русских крестьян Западной Сибири (XVIII – первая
половина ХIX в.) – Новосибирск, 1992. – с. 3-7.
[75] Александров В. А. Русское население Сибири XVII
– начала XVIII в. (Енисейский край). – М, 1964. – С. 5, 9.
[76] Шелегина О. Н. Очерки материальной культуры...
– С. 190.
[77] Народы России… – с.284-285.
[78] Фурсова Е. Ф. Традиционная одежда русских
крестьян-старожилов Верхнего Приобья (конец ХIX –
начало XX в.). – Новосибирск, 1997. – с. 15-18.
[79] Там же. – С. 15. Ср.: Бромлей Ю. В. Очерки теории
этноса… – С. 45.
[80] Липинская В. А. Русское население Алтайского
края. Народные традиции в материальной культуре
(XVIII-XX вв.). – М., 1987. – С.8-9.
[81] Русские. – М., 1999. – С. 114-115. Авторство раздела
принадлежит И. В. Власовой.
[82] Бардина П. Е. Быт русских сибиряков Томского
края. — Томск: Изд-во Том. ун-та, 1995. – С. 17-18; ср.:
Фурсова Е. Ф. Традиционная одежда… – С. 15-16.
[83] Бардина П. Е. Указ. соч. – С. 19; ср.: Макаренко А.
А. Сибирский народный календарь. – Новосибирск,
1993. – с. 17-18.
[84] Жеребцов Л. Н. Историко-культурные
взаимоотношения коми с соседними народами. Х –
начало XX в. – М., 1982. – С. 114.
[85] Аргудяева Ю. В. Старообрядцы на Дальнем
Востоке России. – М: ИЭиА РАН, 2000. – С. 20-94; Кодола
И.В. Хозяйственная адаптация
крестьян-переселенцев в Амурской области во
второй половине XIX – начале XX вв. // Архивы: люди,
события, время. – Благовещенск, 1999. – с. 11-12.
[86] Крестьянство Сибири в эпоху капитализма. –
Новосибирск, 1983. – С. 33, 39.
[87] Пундани В. В. Государственная деревня Западной
Сибири во второй половине XVIII — первой половине
XIX в. – Челябинск: ЧелГПИ, 1984. – С. 8, 21, 25-26,36.
[88] Бояршинова З. Я. О феодальных отношениях в
русской деревне Сибири в XVIII – первой половине ХIX
в. // Вопросы истории Сибири досоветского периода.
– Новосибирск, 1973. – С. 362.
[89] Андюсев Б.Е. Субэтнос сибирских старожилов и
особенности субэтнического характера //
Этнография Алтая и сопредельных территорий:
Материалы научно-практической конференции. Вып 4.
– Барнаул: Изд-во БГПУ, 2001. – С. 23.
S Более точные данные 1858 г.: 1 175 000 кв. верст и 1 672 000
жителей (Ивонин А. Р. Западносибирский город
последней четверти XVIII – 60-х годов ХIX в...,
Приложение III, с. 210-211.).
[90] Кабузан В. М., Троицкий С. М. Численность и
состав населения Сибири в первой половине ХIX в. //
Русское население Поморья и Сибири (Период
феодализма). – М, 1973. – с. 264, 273; Ивонин А. Р.
Западносибирский город последней четверти XVIII –
60-х годов ХIX в. (Опыт историко-демографического
исследования). – Барнаул, 2000. – Приложение I, с.
206-207.
SS Цит. по: Мамсик Т. С. Крестьянское движение в
Сибири. Вторая четверть ХIX в.. – Новосибирск, 1987.
– с. 35 (из пометы «для себя» на одном из
документов томского губернатора).
[91] История казачества Азиатской России. Т. 2.
Вторая половина ХIX – начало XX века. –
Екатеринбург, 1995. – с. 37; ср.: там же. Т. 1. XVI –
первая половина ХIX века. – Екатеринбург, 1995. –
с.150-151.
[92] Ивонин А. Р. Западносибирский город… –
Приложение V, с. 217.
[93] Миненко Н. А. Северо-Западная Сибирь в XVIII –
первой половине ХIX в.: Историко-этнографический
очерк. – Новосибирск, 1975. – с. 48.
S Имеющиеся в литературе указания на деревни
размером «свыше 400 дворов» в Ялуторовском и
Барнаульском округах с отсылкой к СНМ (см.,
наприм.: Этнография русского крестьянства
Сибири. XVII – середина ХIX в. – М., 1981. – с. 92)
являются, очевидно, результатом случайной
описки. Что касается Барнаульского округа, то в
его пределах крупнейшим аграрным поселением
было село Крутишенское (Крутиха) (№ 1061),
насчитывавшее только 170 дворов; а среди деревень
наибольшая – Тальменка на Берди (№ 1196) – имела 134
двора.
[94] К аналогичным выводам пришел А. Р. Ивонин: указ.
соч. – с. 33.
[95] Вологодская губерния. Список населенных мест
по сведениям 1859 г.. – СПб., 1866. – с. XXVII-XXX.
[96] Власова И. В. История сельских поселений
центральных районов Русского Севера (XII – XX вв.) //
Расы и народы. Вып. 25. – М., 1998. – с. 51-52.
[97] На путях из Земли Пермской в Сибирь. – М., 1989. –
с. 43.
[98] Колесников П. А. Северная деревня в XV – первой
половине ХIX в. – Вологда, 1976. – С. 112.
T Но при этом среднее «инородческое»
западносибирское селение было больше среднего
русского в земледельческой полосе Русского
Севера и Предуралье – см. выше.
[99] О переселениях телеутов в Горный Алтай в связи
с деятельностью миссии см.: Уманский А. П. О
телеутской реэмиграции в Горный Алтай //
Этнография Алтая. – Барнаул, 1996. – с. 77-82; Шерстова
Л. И. Тюркский этнический компонент в этногенезе
уймонских старообрядцев // Этнография Алтая и
сопредельных территорий: Материалы
научно-практической конференции. Вып 4. Барнаул:
Изд-во БГПУ, 2001, с. 12-14.
[100] Уманский А. П. О влиянии русской культуры на
культуру кузнецких телеутов в ХIX в. // Этнография
Алтая. – Барнаул, 1996. – с. 65-72.
T Специфика, а точнее говоря, полная
неисправность СНМ по южной половине Бийского
округа заставляют отказаться от
систематического присоединения материалов по
Рудному Алтаю к анализу связи аграрных селений с
городскими и промышленными центрами. Достаточно
сказать, что, если пользоваться сведениями о
расстояниях по трактам, то окажется, что от с.
Кашино (на Алее) до Локтевского завода было всего
70 верст – фактическое расстояние никак не меньше
150 верст. К югу от Змеиногорска: на Верхнем Алее,
Убе, Бухтарме, Нарыме – расстояния между
расположенными невдалеке друг от друга
селениями разнятся не только на десятки, но и на
сотни верст. Очевидно, в Бийске плохо
представляли положение в удаленной на 350-700 верст
от окружного центра части округа. Поэтому здесь
можно дать только самую осторожную качественную
оценку расселенческой ситуации.
А она была в высшей степени специфичной. К югу от
верхнего участка течения Чарыша находилось по
меньшей мере 20 населенных пунктов промышленного
назначения с населением свыше 25 тыс. человек.
Среди них были такие превышавшие своими
размерами многие сибирские города поселки, как
Риддерский (670 дворов и 3,5 тыс. жителей),
Зыряновский (640 дворов и 4,5 тыс. жителей),
Локтевский (850 дворов и 5 тыс. жителей), наконец,
Змеиногорский (1150 дворов и 6 тыс. жителей). Не
может быть никаких сомнений, что столь крупные
населенные пункты индустриального типа
оказывали мощное воздействие на жизнь
окрестного сельского населения, на формирование
его социальной и бытовой культуры (см.:
Серебряный венец России (Очерки истории
Змеиногорска). — Барнаул, 1999. – 520 с.) Вряд ли стоит
забывать, что, например, «поляки» на верхнем Алее
и Убе жили в непосредственной (по сибирским
меркам) близости одновременно от Змеева, Локтя и
Риддера.
Всего население Рудного Алтая (русское), даже
если исключить из рассмотрения Бухтарму и Нарым
(то есть «каменщиков» и их оставшихся в заводском
ведомстве родственников), составляло около 55 тыс.
человек. Из них более 20 тыс. (почти 40%) являлись
жителями заводских и рудничных поселков. Около 34
тыс. человек проживало в 64 сельских населенных
пунктах, каждый из которых почти наверняка
входил в зону тяготения к одному или нескольким
крупным промышленным селениям. Как видим, на
общесибирскую статистику сельского населения,
находившегося в «50-верстных» и «100-верстных»
зонах вокруг городов, данные по Рудному Алтаю
влияют мало – слишком невелико было вообще
русское население этого сибирского «Дальнего
Юга». Однако общей тенденции эти данные не только
вполне соответствуют, но даже представляют ее в
«усиленном» виде. Повторюсь: механизмы
взаимодействия сельского и заводско-рудничного
населения представляются особенно важными для
дальнейшего изучения именно по данному району,
поскольку именно русское население Рудного
Алтая уже более века привлекает к себе внимание
исследователей яркостью своей традиционной
культуры.
[101] Зайончковская Ж. А. Демографическая ситуация
и расселение // Динамика расселения в СССР /
Вопросы географии. Сб. 129. – М., 1986. – с. 57. Сами
специалисты по социально-экономической
географии склонны рассматривать «процесс
концентрации населения» как нечто новое,
явившееся только во второй половине XX в.
[102] Ершов М. Ф. Туринск в конце XVIII – начале 60-х
годов ХIX в. – Шадринск, 2000. – с. 7-8, 17.
T Это именно Тальменка на Берди (№ 1196); Тальменка
на Чумыше (№ 696) насчитывала только 109 дворов.
[103] Проблемы изучения материальной культуры
русского населения Сибири. – М., 1974. – с. 46 сл.; ср.;
Традиционная культура русского крестьянства
Урала XVIII – ХIX вв. – Екатеринбург, 1996. – с. 73.
[104] Семенов-Тян-Шанский В. П. Город и деревня в
Европейской России. – СПб., 1910. – с. 13, 36.
[105] Этнография русского крестьянства Сибири. XVII
– середина ХIX в. – М., 1981. – с. 95.
[106] Липинская В. А. Русское население Алтайского
края. – Москва, 1987. – с. 35-36.
[107] Скрябина Л. А. Русские Притомья.
Историко-этнографические очерки (XVII – начало XX
вв.). – Кемерово, 1997. –с. 47.
[108] Мачинский Д.А. «Дунай» русского фольклора на
фоне восточнославянской истории и мифологии //
Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора.
– Л, 1981. – с. 110 – 172, особ с. 123 – 137.
[109] Булкин В. А. Несколько заметок о значении
восточноевропейских рек в истории Древней Руси //
Природа и цивилизация: реки и культуры /
Материалы конференции. – СПб: Европейский Дом,
1997. – с. 225.
[110] Жекулин В. С. Историческая география: предмет
и методы. – Л., 1982. – с. 46, 47, 55.
[111] См.: Мурзаев Э. М. Топонимика и география. – М.,
1995. – С. 244.
[112] См. обсуждение этой стороны топонимии в:
Теория и методика ономастических исследования.
– М., 1986. – С.50 сл.
[113] Колесников А. Д. Переселения крестьян в
Западную Сибирь в середине ХIX в. // Вопросы
истории Сибири. – вып. 9. – Томск: изд. ТГУ, 1976. – с.
71.
[114] Мельхеев М.Н. Географические названия
Приенисейской Сибири. – Иркутск, 1986. – С.53.
[115] Воробьева И.А. Русская топонимия средней
части бассейна Оби. – Томск, 1973. – С. 33-40, 50 сл., 229
сл.; она же. Русская ойконимия Алтая как источник
по истории его заселения // Историческая
картография и топонимия Алтая. – Томск, 1980. –
С.97-112.
[116] См., наприм.: Малолетко А.М. Происхождение
дорусских географических названий //
Историческая картография и топонимия Алтая... –
С.84 сл.
[117] См. указ. работы И.А. Воробьевой, а также: она
же. Топонимика Западной Сибири. – Томск, 1977. –
С.114-149.
T Обратим внимание на русифицирующую адаптацию
первого названия – оно образовано от фамилии
«Порскоков», русской по формантной структуре, но
пермской (коми) по лексическим единицам: «порсь»
– свинья, «кок» – нога (очевидно, в смысле,
аналогичном русскому «колену» в генеалогической
терминологии). Носители этой фамилии рано
исчезли из этих мест, поэтому поддерживать
правильное произношение слова было некому, слово
«подтянулось» к сходно звучавшему собственно
русскому; впоследствии на основе «Проскокова»
сложилась этиологическая быличка, в которой
фигурируют: Московский тракт, «шалящие» на нем
«варнаки» и радующиеся тому, что «проскочили»
опасное место купцы. Все это забавно (и очень
интересно для истории культуры), но нас должно
заинтересовать: а почему деревне просто не дали
новое имя, связанное с фамилиями реально живущих
в ней людей? Очевидно, кому-то и зачем-то нужно
было сохранить старое, уже никакими реалиями не
поддерживаемое название.
[118] Воробьева И.А. Язык Земли. – Новосибирск, 1973. –
С. 24-25, 28.
[119] Миненко Н.А. По старому Московскому тракту. –
Новосибирск, 1982. – С.23.
[120] См.: Подольская Н.В. Словарь русской
ономастической терминологии. – М., 1988. – С.119 сл.;
Поспелов Е.М. Названия городов и сел. – М., 1996. –
С.75-96.
[121] См.: Гемуев И. Н., Люцидарская А. А., Молодин В. И.
Селькупы в Барабе // Семья и социальная
организация финно-угорских народов.—Сыктывкар,
1991—С 78—93
[122] Есть специальная обобщающая статья: Нерознак
В.П. Перенесенная топонимия Западной Сибири //
Восточнославянская ономастика. – М., 1979. – С.175-183;
как пример освещения проблемы на локальном
материале см.: Каргапольцев С. В. Свидетельства
русского заселения Зауралья в топонимике // Итоги
и задачи регионального краеведения / Материалы
Всерос. конференции. – Курган, 1997. – Ч. 1. – с. 104-108.
T В «Словаре» Н.В.Подольской близкое по написанию
и звучанию слово «меморатив» приводится как
синоним «мемориального имени собственного». Не
покушаясь на определенные традиции
ономастической терминологии, я бы хотел все-таки
предложить к обсуждению возможность
«разведения» понятий «мемориал» и «меморат»,
сохранив из определения «мемориального имени»
за первым: «данное в память о человеке,
событии…», а второму из того же определения
оставив «память о месте» (Подольская Н.В.
Словарь… – С.119). Помимо всего прочего, это
несколько упростит ономастическую лексику:
вместо составного «перенесенный топоним» можно
будет обходится одним словом «меморат», имея в
виду попытку переселенцев сохранить память о
месте своего выхода.
[123] Очень подробная и, что особенно повышает ее
ценность, тщательно выверенная информация об
административном делении России на рубеже XVII –
XVIII вв. содержится в: Водарский Я.Е. Население
России в конце XVII – начале XVIII в. – М., 1977. – С. 233
сл. (приложение 11).
[124] Один из примеров образования названия
деревни «Казанцева» по фамилии обитателей см.:
Колесников А. Д. Русское население Западной
Сибири в XVIII – начале ХIX вв. – Омск, 1973. – с. 240.
* Есть одно исключение, которое, как это часто
бывает с исключениями, подтверждает правило: дер.
Колмагорова на Средней Томи. Мало того, что у
маленького селения (13 дворов в 1858 г.) есть и другое
название – “Пожарища”, так еще и в самом
образованном от прозвища по месту выхода
первопоселенцев названии – очень характерный
фонетический сдвиг: второе “о” уже произносится
как “а”. По-видимому, здесь не только утрата
особенностей северного говора, но и забывание
источника имени.
[125] Громыко М.М. Западная Сибирь в XVIII в. –
Новосибирск, 1965. – С.30.
T В этом районе мы встречаем такую яркую цепочку
перенесенных ойконимов: Рига – Ревель – Нарва –
Гельсингфорс, – места организованного поселения
выходцев из Прибалтийских губерний.
S Туринская (пелымская) д. Лушникова получила свое
имя от пелымских служилых людей Лучиковых,
которые, между прочим, во второй половине XVII в.
активно и целенаправленно приобретали по
закладным «вотчинные» земли тавдинских вогулов.
Совершенно аналогичным образом там же и в те же
годы расширял земли своей деревни – очевидно,
позднее носившей имя Карагоева, – «стрелецкий
сын» В. Каргаев. См.: Шунков В. И. Очерки по истории
колонизации Сибири в XVII – начале XVIII в. – М.-Л., 1946.
с. 71-72.
[126] Колесников А. Д. Русское население Западной
Сибири в XVIII – начале ХIX вв. – Омск, 1973. – с. 138, 142.
При этом первоначальной целью туринских
мигрантов был именно Ишимский уезд, что как мы
видим, точно отображает ойконимия.
S Бочкарева и Ново-Повалиха впервые
зафиксированы ревизией 1782 г. – Булыгин Ю. С.
Первые крестьяне… – с. 119, 123.
S Не только починок Демин, но и д. Ждановка были
основаны после, по крайней мере, 1834 г. Во всяком
случае, ревизия этого года их еще не
зафиксировала. См.: Булыгин Ю. С. Документы из
Государственного архива Алтайского края о
заселении приписными крестьянами территорий за
Бийской военной линией в конце XVIII – начале ХIX в.
// Источники по истории общественного сознания и
литературы периода феодализма – Новосибирск, 1991.
с. 210-213.
[127] Колесников П.А. Северная Русь. – Вологда, 1971, 208
с.; он же. Северная Русь. Вып. 2. – Вологда, 1973, 228 с.;
Витов М.В., Власова И.В. География сельского
расселения Западного Поморья в XVI – XVIII вв. – М.,
1974. – С.22-143.
[128] Воскобойникова Н.П. Список населенных мест
бывшего Кеврольского уезда за 1623 – 1976 гг. //
Земледельческое производство и
сельскохозяйственный опыт на Европейском
Севере. – Вологда, 1985. – С.107-136. Н.П.
Воскобойниковой принадлежит целая серия
исследований и публикаций по истории Пинеги и ее
жителей в XVI – XVIII вв.
[129] Блестящий очерк Пинеги как зоны контакта
нескольких этносов и культурных ареалов см.:
Бернштам Т.А. Урочище Чупрово
(природно-культурный памятник в Пинежском
районе) // Русский Север. Ареалы и культурные
традиции. – СПб., 1992. – С.165-194.
[130] Колесников П.А. Северная деревня в XV – первой
половине XIХ века. – Вологда, 1976. – С. 266.
[131] Симина Г.Я. Из истории русских фамилий.
Пинежские фамилии. // Этнография имен. – М., 1971. –
С.111.
T Здесь и далее сноски даются в тексте: «Тоб.» и
«Том.» – соответственно, СНМ на Тобольской и
Томской губерниям, и далее номер по Списку;
«Кеврола» и далее номер – по списку публикации Н.
П. Воскобойниковой.
[132] См.: Булыгин Ю. С. О роли
раскольников-старообрядцев в первоначальном
заселении и освоении русскими людьми Верхнего
Приобья в первой половине XVIII в. //
Старообрядчество: история и культура. Вып. 1. –
Барнаул, 1999. – с. 14-15.
T Варианты названия последней, приведенные в
«Списке», следовательно, общеупотребительные,
наглядно показывают процесс адаптации
названия-мемората к общей ономастической
системе: «Пинигина» – «Пинюгина» – «Пингина».
Очевидно, к середине XIХ в. память о Пинеге стала
интенсивно размываться, что говорит об утрате
всяческих связей потомков пинежских
переселенцев с родиной своих предков.
[133] Шунков В.И. Вопросы аграрной истории России. –
М., 1974. – С.109.
T Географически эта группа волостей не образует
сколько-нибудь выраженного единства; входящие в
нее волости перемежаются с землями и деревнями
тех волостей, топонимика которых в Сибири не
прослеживается.
[134] В лингвистике проблема разрабатывается на
монографическом уровне; см., наприм.: Кубрякова
Е.С. Номинативный аспект речевой деятельности. –
М., 1986. – 158 с. Однако понятно, что проблематика
здесь несколько иная, хотя «выход» на культуро- и
этнологию возникает постоянно и в связи с
разными аспектами.
[135] Никонов В. А. История освоения Среднего
Поволжья по материалам топонимии // Историческая
география / Вопросы географии. – Вып. 50. – М.:
«Мысль», 1960. – с. 172-194; Власова И. В. Ареалы
топонимов с формантами «-иха» и «-ата/-ята» в
Заволжье и междуречье Северной Двины и Волги //
Этнография имен. – М.: Наука, 1971. – с. 184-194.
[136] Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. –
Барнаул, 1974. – с. 26 сл.
[137] Об этом смещении населения на юг в Приишимье и
в степное левобережье см.: Колесников А. Д.
Русское население Западной Сибири в XVIII – начале
ХIX вв. – Омск, 1973. – с. 191-193, 196-197, 202.
[138] Основана ранее 1812 г. как выселок из соседней д.
Крутинской – см.: Колесников А. Д. Русское
население Западной Сибири... – с. 255.
S В. Шабалин утверждает, что Граматуха основана «в
ХIX в. крестьянами-переселенцами из южной части
Европейской России» (с.58), а Мозжуха – «осн. в 1600
г.» (с. 119); что же до Шумихи, то здесь сведения
гораздо развернутее: «осн. в нач. ХIX в. рус.
крестьянами-переселенцами из Европейской России
Шумихиными, по фамилии которых и названа...», а рч.
Шумиха, на которой стоит одноименная деревня
«назв. по им. д., к-рая появ. в нач. ХIX в.
Первоначальное назв. водотока не сохранилось». –
См.: Шабалин В. М. Тайны имен земли Кузнецкой:
Краткий топонимический словарь Кемеровской
области. – Кемерово, 1994. – с. 58, 119, 209. Однако более
убедительным представляется аргументация И. А.
Воробьевой, согласно которой рч. Шумиха
зафиксирована документально еще в 1703 г., в то
время как одноименная деревня появилась только в
начале ХIX в. – Воробьева И. А. Топонимика Западной
Сибири. – Томск, 1977. – с. 144; она же. Русская
топонимия средней части бассейна Оби. – Томск,
1973. – с. 64. Возможность основания д. Мозжухи
четырьмя годами раньше Томска оставляем без
комментариев.
[139] Емельянов Н. Ф. Население Среднего Приобья в
феодальную эпоху. – Томск, Изд. ТГУ, 1980. – с. 148; он
же. Заселение русскими Среднего Приобья в
феодальную эпоху. – Томск, Изд. ТГУ, 1981. – с. 92.
[140] О ранних связях в процессе заселения
Причумышья и Обского левобережья см., в
частности: Казанцев В. И. Социально-экономическая
история нижнего Чумыша в XVIII веке // Нижнее
Причумышье: Очерки истории и культуры. –
Тальменка, 1997. – с. 71-72.
T Деревня Максарова/Шеманаева появилась не
позднее 1741 г., а Шеманаевский форпост заложен уже
в 1749 г. – Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае.
– Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1974. – с. 38-39, 43, 142. В 1743 г.
группа крестьян Чаусского, Бердского и
Белоярского ведомств подавала прошение о
переселении к Усть-Каменогорску; см.: Аполлова Н.
Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI –
первой половине ХIX в. – М.: «Наука», 1976. – с. 145.
[141] Воробьева И. А. Русская топонимия средней
части бассейна Оби. – Томск, 1973. – с. 54.
[142] Там же, с. 143; она же. Русская ойконимия Алтая
как источник по истории его заселения //
Воробьева И. А., Малолетко А. М., Розен М. Ф.
Историческая картография и топонимия Алтая. –
Томск, 1980.- с. 102. Впрочем, см. упоминание д. Колбиха
на Томи под 1744 г. – Емельянов Н. Ф. Население
Среднего Приобья… – с. 148, а д. Порозиха – еще в 1735
г. – Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. –
Барнаул, 1974. – с. 43.
[143] Воробьева И. А. Русская топонимия, с. 64-65, 149.
[144] Воробьева И. А., Малолетко А. М., Розен М. Ф.
Историческая картография, с. 112.
[145] Смирнова Н. А. Словообразовательная модель с
суффиксом «-их(а)» в топонимии Алтая (в
сопоставлении с именами нарицательными) // Языки
и топонимия Алтая. – Барнаул: Изд. АлГУ, 1981. – с. 35.
[146] Власова И. В. Ареалы топонимов с формантами
«-иха» и «-ата/-ята» в Заволжье и междуречье
Северной Двины и Волги // Этнография имен. – М.:
Наука, 1971. – с. 192.
[147] Там же, с. 192-193.
[148] См.: Жеравина А. Н. Рост крестьянского
населения Западной Сибири в XVIII веке // Вопросы
истории Сибири. – Вып. 1 / Труды ТГУ. – Т. 177 – Серия
историческая. – Томск: Изд. ТГУ, 1964. – с. 11; Миненко
Н. А. По старому Московскому тракту. –
Новосибирск, 1986. – с. 39, 44.
[149] Булыгин Ю. С. Первые крестьяне на Алтае. –
Барнаул, 1974. – с. 43, 47, 55-61.
[150] О повышенной подвижности первых поселенцев
см., в частности: Булыгин Ю. С. Колонизация русским
крестьянством бассейнов рек Чарыша и Алея до 1763
года // Вопросы истории Сибири. – Вып. 1. – с. 28-29; он
же. Первые крестьяне… – с. 80-90.
[151] Мамсик Т. С. Хозяйственное освоение Южной
Сибири: Механизмы формирования и
функционирования агропромысловой структуры.
Новосибирск, 1989. – 240 с.; особ. с. 61-95 и 117-160.
[152] Попов А. И. Названия народов СССР: Введение в
этнонимику. – Л., 1973. – с. 98-101.
[153] О содержании понятия «опорный каркас
расселения» (с историей вопроса) см.: География
населения СССР в условиях НТР: Основные факторы и
изменения расселения. – М., 1988. – с. 70-90.