Джуртубаев Махти Чиппаевич

Время власти

В детстве, часто слыша в разговорах взрослых - обыкновенных балкарских крестьян-выражения типа "государство не дурак", "государство даром ничего не дает", "государство не обманешь", я удивлялся: "Как же так? Взрослые люди, а не понимают, что государство - это все мы вместе, а не кто-то один, командующий и определяющий. Почему они так говорят?"

Позже я понял, что правы, конечно же, они. Не думаю, что мои односельчане, многие из которых не умели читать и писать, получили свое понимание сути государства из чьих-то уст. Нет, они просто по-крестьянски трезво смотрели на жизнь, не отворачиваясь от нее и не обвиняя, не создавая себе иллюзий и самое главное - не жмурясь от страха. Они никогда не были государством, как и подавляющее большинство землян, а только его подданными, входящими и семью, род, племя, народ, нацию.

***

Прав был и Людовик XIV, когда заявил: "Государство - это я". Он не сказал: "Род (племя, нация) - это я". Та, совсем небольшая часть французского общества, которой в то время принадлежала власть в королевстве, с полным на то правом, могла повторить вслед за ним: "Государство - это мы".

***

Прав был великий Л. С. Пушкин, когда писал:

- Все мое, - сказало злато.

- Все мое, - сказал булат.

- Все куплю, - сказало злато.

- Все возьму, - сказал булат.

Любой страной управляют или люди богатые (злато), или люди сильные (булат). Точнее, в государстве есть и те и другие, вопрос в том, кому принадлежит владычество в данный период. И те и другие нужны любому обществу, построенному на разделении функций. Государственная власть принадлежит одному из сословий, но никогда - всему обществу. Разумеется, правящая элита всеми силами маскирует этот факт, объявляя себя "всенародно избранной", "выражающей интересы неси нации" и т.п. На самом деле правящее сословие думает и печется главным образом и прежде всего только о своих интересах. Это особенно наглядно проявляется в тот, например, момент, когда одно государство завоевывает другое. Обычно рядовые граждане оказывают отчаянное сопротивленце агрессору. Но правящее сословие, стоит только завоевателям пообещать, что его привилегии сохранятся и при повой власти, сразу же становится на их сторону.

Представление о разделении функций в обществе известно давно. В наиболее четком виде оно было реализовано в Древней Индии, при установлении кастового строя. Все население делилось на четыре варны (сословия): варна брахманов, жрецов (говоря современным языком, интеллектуалов), варна кшатриев, воинов (людей, находящихся на службе, - чиновников, солдат и т. д.), варна вайшьев, свободных людей - торговцев, земледельцев, ремесленников (буржуазия), и низшая варна - шудр, которым поручались самые тяжелые и грязные виды физического труда.

Французский ученый Жорж Дюмезиль обнаружил отголоски этих представлений в фольклоре многих индоевропейских народов, считая их присущим только их предкам. Но, при внимательном рассмотрении, оказывается, что такой же взгляд на устройство общества присутствует в фольклоре и многих других народов.

Древнегреческий философ Платон изложил в своем труде "Республика" свой взгляд на идеальный строй, основанный на разделении людей на три сословия - философов, которые управляют, воинов, которые сражаются, и земледельцев и ремесленников, которые создают богатство (вне остаются рабы).

Казалось бы, эти древние воззрения - только продукт своего времени, нечто, оставшееся в далеком прошлом. На наш взгляд, однако, это не так. Современное общество продолжает строиться на разделении труда и функций, а стало быть, сохраняются и сословия, но не в столь жесткой форме, поскольку возможности перехода в другое сословие намного расширились и факт рождения не является препятствием, скажем, для сына кузнеца стать профессором теологии, или миллионером, или генералом.

***

Сословие, находящееся у власти, выдвигает из своей среды правящую элиту - своего рода мафию. Обычно под словом мафия понимают группу уголовных преступников, занятых разными нехорошими делами - грабежами, убийствами, вымогательством, торговлей наркотиками и т. д. Но при чем здесь государство? В. И. Ленин очень точно определил государство как аппарат насилия, подавления. Здесь и кроется тайна сути государства - это власть одного сословия над всем обществом, осуществляемая на основе силы. Правящее сословие сосредоточивает в своих руках все три вида власти - экономическую, политическую, идеологическую. И поскольку в борьбе за власть законы нравственности только создают помехи, постольку участники этой борьбы, объединяясь в организации, создают, по сути дела, мафии и пользуются теми же правилами. Можно сказать, что мафией является любая организация, которая борется за власть, - она неизбежно, будет пользоваться обманом, демагогией, террором - одним словом, всеми видами насилия - любая партия, общественно - политическое движение и т. п. Почему? Потому что иначе оно проиграет. Борьба за власть - не рыцарский турнир, и тот, кто хочет добиться успеха в ней, должен быть готов на все. "Политика - грязное дело". И, как очень точно сказал в одном из интервью Георгий Гурджиев, люди, которые хотят участвовать в политике и оставаться честными, или наивны и просто путаются под ногами у профессионалов, или рискуют стать орудиями в руках других.

***

Можно представить себе такую картину: население некоей страны, участвуя в "демократических" выборах, невзирая на подкуп, демагогию, щедрые посулы, фальсификацию результатов на местах и т. п., все-таки выбрало в президенты чрезвычайно честного, умного, высокопрофессионального человека, народолюбца и гуманиста. На другой день после выборов к нему явятся дяди с большими карманами или большими погонами и скажут: "Будешь, делать то, что мы скажем, или...", а далее последует большой выбор неприятных вариантов будущего. Потому что в мире правит сила - деньги, оружие и демагогия. Почему?

- Потому, - отвечают религиозные мыслители, основываясь на священных писаниях, - что человек есть преступник и потомок преступников. Таково огромное большинство людей; тех, кто искупил свои грехи и преодолел последствие грехопадения наших предков (в чем оно состояло, еще предстоит разобраться), - считанные единицы - праведники, святые, пророки. Каждый день каждый человек преступает границы нравственности; и речь идет не о рецидивистах, а о нас с вами - каждый лжет, лицемерит, лебезит, лжесвидетельствует, клевещет, сплетничает, предает. Этому списку человеческих пороков нет конца. И кто может сказать: "Ну, я соврал. Подумаешь, грех!" Но у нас нет весов, взвесив на которых, мы могли бы сказать, что данный грех велик, а другой мал. Мы не знаем, каковы будут последствия нашего, казалось бы, "проступка".

Автор не хотел бы выглядеть в глазах профессионального читателя доморощенным моралистом. Все это "уж сколько раз твердили миру, но только все не впрок". Автор пытается честно ответить на вопрос: почему нигде и никогда человеческое общество не могло обустроиться на началах правды и справедливости, приходя в итоге к ответу Ф. М. Достоевского: "Зло сидит в людях глубже, чем думают господа социалисты". Древний спор о том, что новорожденный человек - чистый лист (табула раса), на котором можно начертать что угодно, или он рождается с определенными задатками, наклонностями и чертами характера, выигран теми, кто придерживался второго мнения. И слава Богу, что это так. Иначе давным-давно нашлись бы диктаторы, которые стали бы лепить из людей послушных роботов, "новых людей". Многие такому воспитанию, дрессировке поддаются, но все - никогда. Художественная литература часто и точно отражала этот процесс омертвления. Всего два примера. В повести Н. В. Гоголя у вполне благополучного, всем довольного майора Ковалева с лица совершенно бесследно и без видимой причины исчезает нос. Нормальный человек стал бы биться над этой загадкой, перебрал бы всю свою жизнь до мелочей, во всем усомнился, т. е. заглянул в себя. Но как воспринимает все это майор и что предпринимает? Как неполадки в механизме своем и, стало быть, в государственном - ведь он его часть. Поэтому он обращается в полицию, жалуется начальству и т. д. Иначе говоря, требует исправить, починить его механизм - так гражданин, у которого сломались часы, обращается к часовщику. Когда же нос так же неожиданно водворяется на свое законное место, бравый майор сразу же забывает об этом странном происшествии и возвращается к прежней жизни. Так машина, в которую вставили выпавшую деталь, снова начинает работать в заданном ритме.

Иван Денисович, герой повести А. И. Солженицына, - узник Гулага. Чего же добивается от него, бывшего крестьянина, лагерное начальство, поставленное над ним государством? Одного - чтобы Иван Денисович стал (роботом: поел, поработал, поспал, опять поел, поработал, поспал, ни на шаг не отклоняясь от этого ритма. Повесть замечательна, на мой взгляд, тем, что показывает, как человек всеми доступными ему в лагерных условиях мерами пытается остаться человеком, сохранить внутреннюю свободу (которой тот же майор Ковалев лишился полностью). Государство - не организм, оно - механизм, в котором хорошо майорам Ковалевым, но плохо Иванам Денисовичам.

***

Но если государство есть нечто враждебное человеку, почему же оно существует так долго? Почему нельзя обойтись без него? Потому что человек есть существо, в котором борются два начала - стихийно-вожделеющее (душа) и рассудок, начало механическо-волевое. Вот тот круг, в котором заключено божественное, гармоничное - дух. Но только немногие могут стать людьми духа, потому и живут в памяти всех народов имена праведников и святых. Удел большинства - метаться между властью механического и стихийного, каждое из которых пытается подчинить его целиком. Если полностью побеждает первое, человек превращается в робота, живую машину, если второе - в игрушку своих страстей и желаний, в бешеного зверя.

Поэтому-то и нужно государство: нужно и майору Ковалеву, и крестьянину Ивану Денисовичу, и многим, многим другим, почти всем нам, - как регулятор наших отношений, закон, сила, противостоящая человеческому своеволию и тяге к произволу. Да, конечно, оба эти начала непримиримы из-за противоположной их направленности. Государство, являясь порождением механического" начала в человеке, выступает по отношению к нему как нечто внешнее, чуждое, стремясь сформировать его по своему образу и подобию и пользуясь внешними же средствами. Но изменить человека может только сам человек. Возможность достичь состояния свободного духа - есть высшая милость Бога, дарованная живому существу.

***

Деление общества на людей умственного и людей физического труда - несомненно; вопрос в том, кого отнести к ним, поскольку нет того или другого умственного или физического труда в "чистом" виде, умственным является любой труд; иначе это не работа, а просто абсурд (например, пересыпать кучу песка на другое место, а потом обратно; Достоевский, приводя этот пример, писал, что человек может выдержать любые муки и приноровиться к самым невыносимым обстоятельствам, но выдержать подобный труд не сможет - или сойдет с ума, или убьет того, кто заставляет его делать это).

Но вот, например, буржуа - это представитель умственного труда или физического, тот же фермер? Куда отнести, скажем, режиссера в театре или танцовщика в балете?

Поэтому, может быть, следует делить по принципу: люди, занятые материальным производством, и люди, занятые производством духовным. Стало быть, буржуа попадет в первую категорию, а режиссер и танцовщик - во вторую. Итак, в одной группе крестьяне, рабочие, буржуа, в другой - чиновники, художественная интеллигенция, ученые, священнослужители. В характере первых доминирует начало стихийное, в характере вторых - механическое (особенно, конечно, это ярко проявляется у чиновников). В сфере материального производства руководит буржуазия, в сфере умственного труда - чиновничество, политики. Но власть в государстве все-таки, несмотря на кажущееся "мирное сосуществование", принадлежит или людям злата, на службе у которых состоит сословие людей умственного труда (приходится пользоваться этим определением, поскольку не все они заняты духовным производством в чистом, так сказать, виде); или люди булата берут всю власть в свои руки, и буржуа превращаются из владельцев собственности в директоров заводов, спекулянтов и т. д.

***

Тот, кто находится у власти, накладывает отпечаток на все явления жизни в данном государстве. Богатые правят с помощью денег; все продается и все покупается в этом обществе, все представляет собой товар, на который есть спрос или нет спроса. Условно можно разделить буржуазию на четыре группы: уголовную, торговую, промышленную и финансовую. Все они присутствуют с самого начала зарождения буржуазного строя, вопрос только в том, кто на каком этапе преобладает. Можно сказать в таком случае, что основателем власти богатых является бандит, уголовник. На первой стадии этого строя преобладают именно теневики, а уже потом власть перетекает к торговой, промышленной и в самом конце к финансовой буржуазии - если, конечно, процесс развивается последовательно, ровно. "Все куплю".

Сильные ("сословие булата" - администраторы, военные и прочие) правят с помощью силы, установленного порядка, опираясь на армию и штат чиновников, а также на одно сословие (например, дворян). "Все возьму".

Но если первые, то есть богатые, воздействуют на общество с помощью материальных средств - кого-то стимулировать, кому-то, как говорится, "перекрыть кислород", а сильные регулируют общество с помощью власти в ее чистом виде - административно-военной и основателем такого строя является палач, то с идеологом дело обстоит иначе. И первые, и вторые, в общем-то, требуют внешнего подчинения, в душе ты можешь с ними не соглашаться. Но идеолог требует именно подчинения и внутреннего, и внешнего, он желает подчинить мысли человека - "думай и поступай как велит единственно верная идея", а хранителями и стражами этой идеи идеологи объявляют себя. Основателем идеократии является фанатик. Иногда приходится читать о "конце идеологии". Конечно, все типы власти были всегда и всегда совмещались, с преобладанием одной из них. Государствами, в которых идеология превалировала, считают СССР и Германию периода фашизма, полагая, что это были последние государства в истории, в которых все и вся было подчинено идеологии. На самом деле, конечно, они не были последними в этом ряду, а как раз наоборот; возможно, эра идеократическнх государств по-настоящему только разворачивается. Усиление влияния науки делает идеократические тенденции еще более явными. Там и сям проводятся конференции и симпозиумы, на которых анализируются вопросы о правомочности вмешательства в генный код (генная инженерия), о методах, с помощью которых можно определять социальное будущее людей, то есть на "научной" основе формировать элиту, которая будет регулировать жизнь общества, превращенного в немыслящее бессловесное и потому "счастливое" стадо, потребности которого будет определять та же самая элита. Средства, массовой информации и их бурное развитие, а тем более появление психотронного оружия (может быть, оно уже есть) делают угрозу такой перспективы вполне реальной.

Примеры правления идеологов в той или иной стране - Древний Египет, период правления маздакитов в Иране в раннем средневековье, время инквизиции в Европе и т. п.

Разумеется, нельзя определять формы правления каждого из этих сословий как однозначно отрицательные. "Нет худа без добра и добра без худа". Идеального строя нет, поскольку нет идеальных людей.

Буржуа строит государство-рынок, чиновник - государство-учреждение или государство-казарму, идеолог - государство-лабораторию. Но у идеократических образований есть одна особенность - они эфемерны и кратковременны. Дело в том, что люди живут не в безвоздушном пространстве, им нужно пить, есть, одеваться и т. п., то есть иметь налаженную экономику, а здесь идеолог бессилен. Поэтому правящая каста быстро теряет свою власть, которая переходит к чиновникам или к буржуа. Это случилось, например, в СССР, где уже через десять-двадцать лет власть перешла в руки номенклатуры, а прежние твердокаменные большевики попали в разряд лишних и закончили свою жизнь в Гулаге. Идеология долго еще влияла на процессы в государстве, но уже в качестве средства, а не цели.

Фактически та партийная элита, которая правила страной в послевоенное время, хотя и выглядела кастой идеологов, ею фактически не являлась, поскольку вынуждена была заниматься вопросами, "жрецам" чуждыми: экономикой, политикой, армией и т. п., и, само собой, своей некомпетентностью раздражала профессионалов.

Но точно так же эфемерна власть сословия людей физического труда, она проявляется только на очень короткие периоды и проявляется как власть стихии - в восстаниях, бунтах, революциях и т. п. Организовать нечто долговременное, прочное это сословие не может.

Таким образом, можно охарактеризовать эти два сословия как подчиненные: люди физического труда, пролетариат, если брать затасканное слово, обеспечивают обществу хлеб насущный, интеллектуалы (интеллигенция, "мыслящий пролетариат") - пищу духовную. И поэтому - в этом смысле Пушкин абсолютно прав - всерьез за власть борются только чиновничество и буржуазия, а пролетариат и интеллигенция могут только склоняться (сами того часто не сознавая) на ту или другую сторону.

Речь о том сословии, которое неправильно, на мой взгляд, называют интеллигенцией. Потому неправильно, что под словом "интеллигент" подразумевают человека, не только имеющего образование, но и высоконравственного, и талантливого, и умного. Поэтому и говорят с упреком, когда оказывается, что образованный человек не соответствует такому представлению: "А еще интеллигент!" Произошла подмена из-за того, что перепутали людей, обладающих духовностью, с людьми, окончившими вуз и занятых умственным трудом. И это заблуждение укоренилось достаточно глубоко, с ним трудно бороться. Но пора уже понять, что люди духовные встречаются во всех без исключения сословиях, а не только среди людей умственного труда. Возникло это заблуждение в России, скорее всего, во второй половине XIX века, в результате того, что образование стало доступным для более широкой массы населения, чем прежде. Разночинцы и преувеличили значение образования до такой степени, что свели к нему все многообразие духовной жизни человека, полагая, что образованный человек и есть человек духовный, а крестьянин, к примеру, таковым быть не может - как же, ведь он университета не кончал. Был поставлен знак равенства между "научным знанием", всегда относительным (а зачастую это знание оказывается грубейшим заблуждением), и духовностью, то есть соединением лучших человеческих качеств - трудолюбия, бескорыстия, мужества, ума и веры. Как-то оттеснялись в сторону те простые факты, что дурак с образованием есть худший тип дурака, что вузы были не всегда, а умные люди были всегда и т. д.

***

Попробуем посмотреть на происходящее с максимально общей точки зрения. Если, например, даже в XVII веке события, происходящие в Китае, никак не влияли на социально-экономические процессы, скажем, и Южной Америке, то чем дальше, тем сильнее стало ощущаться единство мира. Мир стал единым и ощутил это - вот то главное, что произошло в XX веке- Все связано со всем. Стало быть, весь мир надо рассматривать как одну страду, пусть он и делится на множество государств; иными словами, провести аналогию между отдельной страной и всем миром. Так была создана модель "цивилизационной триады". Как пишет в своей очень интересной статье "Дрейфующие цивилизации" М. Глобачёв, одним из прообразов этой триады "мы обязаны сыну Востока Мао Цзэдуну, поделившему ойкумену на сверхдержавы: "мировой город" и "мировую деревню", что дало повод московским идеологам обвинить его в предательстве заветов марксизма. На Западе же ряд положений его схемы был основательно развит".

Далее М. Глобачев кратко излагает общий смысл схемы: "Современный мир распадается как бы на три ареала: высокоразвитые страны условного Севера, по преимуществу среднеразвитые государства бывшей советской сферы влияния и традиционалистские общества слаборазвитого Юга. Граница между ними постоянно размывается: выползая из "мировой деревни", на "город" активно надвигается "мировой бидонвиль" (по-русски: слобода, или посад, жилое пространство между градом и весью, отделившееся от сельских корней, но не вросшее в чисто городской быт). Здесь позабыт прежний уклад общинных ценностей и не выработаны адекватные новые отношения. Социально-психологическая доминанта - эрозия всех структур и разобщенность людей, "всеобщее смешение и упрощение" (К. Н. Леонтьев) - атомизация со скудными остатками родственных и этнических привязанностей" (Дружба народов. 1992. №9).

Приведем еще цитату из этой работы, дающую одно из объяснений тому, что происходит на территории бывшего СССР: "Этнические конфликты как таковые, конечно, имеют место во всех этих краях, но они составляют лишь внешнюю оболочку событий. В глубине их - бесконечное дробление интересов на стыке тектонических плит цивилизаций. В "первом мире" ("мировом городе". - М. Дж.) они согласуются благодаря тонким механизмам общественного договора; в "третьем" ("мировой деревне". - М. Дж.)-еще слабо вычленены из бытия общины и до поры подавляются ею. Там же, где оба крайних уклада поглощены разбухшей сверх меры "слободой", дробление интересов оборачивается коллективным безумием. Интересы всех и каждого так далеко разбежались друг от друга, настолько изолированы психологически и не поддаются взаимной увязке, что люди пытаются достичь их, находясь как бы не в реальной человеческой и природной среде, а в безжизненном пространстве среди манекенов и муляжей, являющихся всего лишь безучастными объектами приложения тех или иных сил".

***

Итак, превращение целых стран и регионов в пригород, слободу, отделяющую "мировую деревню" от "мирового города", вызвало распространение того типа личности, который именуется "маргинальным", то есть человека, находящегося как бы между полюсами, в нейтральном пространстве, и обладающего особой психологией, двойственной и двоящейся. Он сохраняет слабые остатки прежней, крестьянской системы ценностей, потеряв их суть, и приобретает только зачатки новой, городской культуры. Поэтому все его связи с обществом крайне слабы, а интересы сосредоточены только на самом себе. Но, поскольку "человек один не может", маргинальной личности приходится пускаться на поиски общности, в которую он может вписаться. И здесь, сталкиваясь с массой таких же, как и он сам, выбитых из привычного уклада одиночек, маргинал обнаруживает, что такого сообщества, основанного на естественной общности интересов и выгод, вокруг него нет. Болезненное ощущение одиночества и слабости вместе с желанием ощутить в себе силу, которую дает коллектив или хотя бы масса, или просто толпа, приводит маргинала к мысли, что такое, нужное ему сообщество нужно создать. Самый легкий и быстрый путь к этому - идеологический: пара броских лозунгов, призывы к объединению против тех или иных врагов и т. п. Преизобилие призывов к объединению - показатель отсутствия единства, признак сильной атомизации общества. (Не случайно, что чаще всего такие призывы звучали в странах социалистического лагеря - бастионе "мировой слободы"). Естественно, что достичь такого единства легче всего, выдвинув и создав образ врага. Маргинальное общество всегда будет раздувать и поддерживать этот образ, потому что с его исчезновением исчезает и необходимость объединяться, все рассыпается и наступают новые поиски. Разумеется, в этом образе концентрируется все отрицательное, в образе "своих" - все положительное. Иначе и быть не может: ведь маргинальная личность и маргинальное общество стоят посередине, иначе они мыслить не могут - только парными оппозициями. Именно такими потребностями объясняется непомерно большая роль идеологии в государствах, представляющих "мировой посад"; и крушение идеологии означает крах общества, быстрый распад на множество мелких установок - взамен рухнувшей официальной, государственной. Поскольку любой человек, а маргинал в особенности, ощущает жгучую необходимость в причастности к какому-либо человеческому сообществу, эти установки могут быть какими угодно, лишь бы они выполняли главную цель - дать иллюзию силы и единения. Поэтому воздух, атмосфера такого общества, состоящего из людей середины, - воздух провокации. Здесь все иллюзорно, все двоится, и любой человек оборачивается не тем, кем казался только что, - это граница двух миров.

Одним словом, маргинальное общество - это общество, в котором возможно все, поскольку оно состоит из людей, слабо или вовсе друг с другом не связанных, не имеющих под собой общей почвы (ни в городе Богдан, ни в селе Селифан). Именно такую картину "дрейфующих цивилизаций" мы и наблюдаем в СНГ. Внутри бывшего Советского Союза М. Глобачев относит национальные миры прибалтийских республик к "городу", народов Средней Азии - к "деревне". И в тех, и других роль маргинального элемента невелика, в отличие от славянских республик.

***

Что касается Северного Кавказа и населяющих его народов, то все они в большей или меньшей мере захвачены этим общемировым процессом, то есть разграничением на три названных ареала как внутри своего региона, так и на фоне всей российской "слободы". "...Настоящий - не имитируемый - традиционализм не совместим не только с прогрессом, но и с элементарным технологическим комфортом, - пишет М. Глобачев. - Побеждает, как правило, последний; в случае даже частичного восстановления традиционных идей и обычаев (как в Иране) неизбежна деградация техносферы, сколько-нибудь устойчивые симбиозы исключаются".

Традиционный уклад, а вместе с ним и традиционные культура и система ценностей народов Кавказа претерпели в XX веке радикальную ломку в результате социалистических экспериментов (коллективизация, выселение и т. д.), понеся страшный урон. В связи с развитием промышленности процесс разрушения "деревенской" культуры пошел семимильными шагами. Некоторые национальные движения еще пытаются, вполне, впрочем, сознавая безнадежность таких усилий, возродить утраченное, вернуться к ценностям прошлого. (Что касается именно балкарцев, то маргинальный элемент среди них уже велик; большая часть населения, живущая в селениях, инстинктивно и в силу прирожденного консерватизма хотя и держится за традиции, но доля маргиналов постепенно увеличивается).

Увеличение доли маргинального элемента в разной степени заметно у всех народов Кавказа - где больше, где меньше. И этот процесс ускоряется с каждым годом. Взглянув на карту, легко заметить, что Кавказ представляет собой густую сеть городов, средняя численность населения которых колеблется от пятидесяти до трехсот тысяч. Эти города расположены недалеко друг от друга, в 60-100 километрах, и окружены множеством селений, фактически превратившихся в пригороды, "слободы", чему еще больше способствуют современные средства передвижения, - от любого, самого отдаленного, селения до ближайшего города не более часа-двух езды на автомашине. Этнограф или социолог, пожелавший исследовать процесс перехода "мировой деревни" в "мировую слободу", нашел бы на Северном Кавказе самую благоприятную почву для деятельности, тем более, что этот процесс у разных народов находится на разных стадиях.

На первый взгляд, процесс маргинализации выглядит и представляется ростом самосознания того или иного народа. Но, если быть точным, это не совсем так. Атомизация общества, как уже было сказано выше, вызывает в человеке потребность ощутить себя членом, частицей какого-нибудь коллектива, существующего на данный момент, а таковым является народ, к которому человек принадлежит самим фактом своего рождения, эту общность не нужно создавать. К этому коллективу и обращается мысль маргинала, немедленно начинающего декларировать и эксплуатировать какую-либо национальную идею, причем зачастую и не очень важно, какова эта идея, - важно то, что благодаря ей создается круг людей, занятых одним делом. Если человек "деревенской" или "городской" культуры, прекрасно осознавая свою принадлежность к определенной нации, относится к этому факту спокойно, как к чему-то само собой разумеющемуся, как к одному из фактов биографии, то маргинал будет всячески выпячивать свою национальную принадлежность, говорить об этом к месту и не к месту - ведь это для него единственный способ связи с другими людьми, но еще и способ состояться как личность, точнее, ощутить себя личностью. Болезненное декларирование национальной принадлежности, выдаваемое за защиту национальных интересов, и выглядит зачастую как рост национального самосознания (иное дело, когда народ действительно ущемлен в своих правах и требует их возвратить). По этим же причинам маргинальная личность всегда склонна к идее национальной исключительности; таким способом маргинал, не имеющий настоящего творческого потенциала, пытается возвеличить себя, а не свой народ - он для маргинала только средство.

Политические последствия таких процессов предвидели многие мыслители. Стоит упомянуть в этой связи интересную статью Г. П. Федотова "Будет ли существовать Россия?", опубликованную в Париже в 1929 году. Многое из того, что предвидел Фетодов еще тогда, сбылось в наши дни с поразительной точностью. Мы приведем здесь несколько цитат из этой статьи. Необязательно, конечно, соглашаться с оценкой, которую прямо или косвенно дает будущим событиям Федотов, - важно оценить предвиденные им факты.

"...Никто не станет отрицать угрожающего значения сепаратизмов, раздирающих тело России. За одиннадцать лет революции зародились, развились, окрепли десятки национальных сознаний в ее расслабевшем теле. Иные из них приобрели уже грозную силу. Каждый маленький народец, вчера полудикий, выделяет кадры полуинтеллигенции, которая уже гонит от себя своих русских учителей. Под покровом интернационального коммунизма в рядах самой коммунистической партии складываются кадры националистов, стремящихся разнести в куски историческое тело России. Казанским татарам, конечно, уйти некуда. Они могут лишь мечтать о Казани как столице Евразии. Но Украина, Грузия (в лице их интеллигенции) рвутся к независимости. Азербайджан и Казахстан тяготеют к азиатским центрам ислама.

С Дальнего Востока наступает Япония, вскоре начнет наступать Китай. "И тут мы с ужасом узнаем, что сибиряки, чистокровные великороссы - сибиряки, тоже имеют зуб против России, тоже мечтают о Сибирской Республике - легкой добыче Японии".

Интересен взгляд Федотова на национальную политику царской России. Она, по его мнению, "тяжкая для западных, культурных (ныне оторвавшихся) ее окраин - для Польши, для Финляндии (то есть для народов, близких к "мировому городу".-М. Дж.) -была, в общем, справедлива, благодетельна на Востоке" (то есть для народов с традиционной, "деревенской" культурой). Федотов, таким образом, подтверждает срединное, маргинальное положение России, положение "слободы", о чем, естественно, он не подозревал.

И последняя цитата: "...Большинство народов, населяющих Россию, как островки в русском море, не могут существовать отдельно от нее; другие, отделившись, неминуемо погибнут, поглощенные соседями. Там, где, как на Кавказе, живут десятки племен, раздираемых взаимной враждой, только справедливая рука суперарбитра может предотвратить кровавый взрыв, в котором неминуемо погибнут все ростки новой национальной жизни".

***

Разумеется, нельзя во всем согласиться с Федотовым, особенно с его идеализацией дореволюционной России и ее национальной политики: "Восток легко примирился с властью Белого царя, который не ломал насильственно его старины, не оскорблял его веры и давал место в просторном русском доме". Можно ли думать, что эта политика, тяжкая для Польши и Финляндии, как пишет сам Федотов, была действительно легка для восточных окраин? С какой стати русский царь стал бы благодетелем "полудиких" народов? Неужто он любил их больше, чем поляков или финнов? Благодетельность русского самодержавия для народов, входивших в Российскую империю, заключалась, как можно сделать, вывод из этой статьи, в том, что если бы их не присоединила Россия, то они попали бы под власть других крупных держав: Кавказ захватили бы турки или персы, Украину - Польша и т. п., а это имело бы для этих народов печальные последствия. Федотов, возлагая вес надежды па сохранение империи на русскую культуру, которая единственно одна и может быть центром духовного притяжения для всех населяющих империю народов, как бы забывает о том, какой ценой, какой кровью она (империя) была создана, пытается доказать, что Россия не была типичной колониальной державой со всеми вытекающими из этого факта последствиями и что империи рушатся не в результате происков "националистов", а в силу объективных причин экономического, социального, политического характера. Разумеется, отрицать действительно благодетельное и мощное влияние великой русской культуры на культуры всех народов России означало бы впадать в грубейшее заблуждение; столь же неприемлемо считать одни народы культурными, а другие - полудикими. Такое разделение не более, чем стереотип, поскольку от "культуры" до дикости всего лишь один шаг. Вряд ли кто-нибудь осмелится сказать, что немцы в начале века были полудиким народом или что таковыми были русские или камбоджийцы. Но разве концлагеря были организованы не теми же "культурными" немцами? Разве те, кто рушил храмы по всей России и сгонял народ в ГУЛАГ, были иноземцами, и разве не камбоджийцы, с их тысячелетней культурой, убивали мотыгами других камбоджийцев на глазах у всего мира? Нет на свете диких или полудиких народов. Есть нации, которые преуспели в науке, технике, образовании, и есть те, которые в этих областях отстали, - только и всего. Оказывается, что обладать устойчивой нравственностью может только личность, а не вся нация, не весь народ. Впрочем, весьма возможно, что Федотов употребил слово "полудикие" в смысле "необразованные, невежественные".

Но если отвлечься от оценок, которые дает событиям и причинам, их порождающим, Федотов, то глубина его прозрений поражает. Можно полностью согласиться и с той интегрирующей ролью, которую может сыграть только русская культура, - если найдутся силы, которые не дадут ей стать прошлым, найдут связующую нить, порванную катаклизмами нашего века. Но еще важнее та роль суперарбитра, которую, по мысли Федотова, должна сыграть Россия при разрешении споров между малочисленными народами. Захочет ли она играть эту роль? Или, что тоже вполне вероятно, изберет старую, подленькую политику всех империй - "разделяй и властвуй"? Но второе означало бы полный крах самой России в результате усиления центробежных сил и постоянной напряженности, ослабляющей государство.

Создание СССР было попыткой спасения великой империи в прежних границах от полного краха, грозившего ей в 1917 году. Через семь десятилетий Союз развалился. Помимо внешних причин и усилий противостоявших Союзу стран (о которых можно только гадать), было множество и чисто, внутренних, например такая. Известно, что психический склад творца всегда отражается в его творении, как и его мировоззрение. Творец СССР, Иосиф Сталин, был по своему психическому складу фанатиком-экспериментатором. Естественно, он сделал из страны то, что было ему ближе и понятнее всего, - тюремную лабораторию. Точно так же, если бы он был религиозным фанатиком, государству старались бы придать черты церкви или мечети. И вот с началом "перестройки" народу дали гласность, но не дали занятия, не организовали сразу же его труд. Разумеется, заключенные кинулись рушить свою тюрьму. Что касается создания СНГ, то у Б. Н. Ельцина не было выбора: или нужно было дать двум десяткам автономий России статус союзных республик, устранив нелепое деление народов на полноправных и неполноправных, в результате чего от самой России мало что оставалось бы, ил" бросить на произвол судьбы союзные республики, но сохранить автономии в составе России, чуть подняв их статус. Борис Ельцин предпочел второе.

***

Но было еще и нечто другое, более глубинное. Отцы-основатели социализма полагали сами и внушали другим, что социалистический строй есть строй новый, что подобного строя в истории человечества не было (распространенное и поныне заблуждение). Как прекрасно показал в своей книге "Есть ли у России будущее?" Игорь Шафаревич, тот режим, который был в Древнем Египте или, например, в государстве иезуитов в Перу, немногим отличался от того, который властвовал в СССР. В самом деле, какая разница, объявить ли всю собственность принадлежащей фараону или государству? Никакой. Все дело в том, что между глубокой древностью, эпохой, когда понятия собственности еще нет и все мыслится ничьим, и эпохой, когда появляется и господствует понятие "мое - не мое", лежит период промежуточный - "наше - не наше", с которым связано появление самых первых, примитивных государств. С одной стороны, понятие собственности уже есть, с другой - она считается общей, принадлежащей роду - племени. Стало быть, нужны особые люди, которые справедливо будут делить плоды общественного труда, - чиновники, которые и становятся действительными хозяевами всех богатств, хотя и не говорят об этом вслух. Таким образом, социализм есть возрождение тех социально-экономических отношений, на которых базировались самые примитивные государства, с их стремлением регулировать и контролировать все и вся и потому обреченные на застой. Ничего нового в идее социализма не было.

***

Данное отступление от темы необходимо, чтобы хоть в какой-то мере показать всю сложность того времени, в которое мы живем. В особенно трудном положении оказались малочисленные народы. Гул и грохот, которыми сопровождается конец эпохи, заглушают их слабые голоса - не до них.

"Мировая деревня", - пишет М. Глобачев, - как субъект культурной экспансии относительно маломощна, "посад" же и вовсе импотентен в этом качестве. Но, защищаясь от давления модернизации, они непрерывно выдвигают и стремятся внедрить "в тыл врага" свои идеологические "авангарды" в виде различных форм фундаментализма ("мировая деревня") или леворадикального популизма ("посад")".

Но дело не только в том, что "деревня" и "посад" стремятся защититься от идеологического давления "города", но и в том, что прежде всего они пытаются защититься от давления экономического. Если "мировая деревня" практически была беззащитна от использования городом ее экономических ресурсов (создание колониальных империй) и остается таковой и поныне, то страны, перешедшие в категорию "слободы", "посада", начинают сопротивляться. В категорию "мировой слободы", видимо, надо включать, кроме стран бывшего соцлагеря, и многие арабские государства, обеспечивающие себя за счет продажи нефти и газа. Развал СССР, как лидера "мировой слободы" и как супердержавы, чья проарабская позиция обеспечивала в той или иной мере баланс сил, привел к тому, что "мировой город" и его лидер – США - получил гигантский перевес и возможность оказывать огромное влияние на все процессы в мире, без оглядки на противостоявший коммунистический лагерь. Но поскольку свято место пусто не бывает, то на роль лидера "мировой слободы" неминуемо выдвинется другое государство - скорее всего Китай. И, если Россия в будущем займет однозначно прозападную позицию, следует ожидать создания блока арабских стран с Китаем.

Мир стал действительно единым, благодаря средствам транспорта и массовой информации, и хорошо осознал свое единство. И в этих условиях вековечная борьба "людей злата", "людей булата" и идеологов за власть, но теперь уже не в отдельных странах, а во всем мире, приобретает черты вселенские, грандиозные. Если прежде, например в античности или в средневековье, в одной стране управляли буржуа (купцы), а в другой - чиновники, и они, часто не подозревая друг о друге, могли сосуществовать, находясь как бы в разных измерениях, то теперь это невозможно. (Кто-то должен властвовать в "мировом городе", окруженном "мировым посадом", за которым простирается "мировая деревня". Созрели мощные силы, уже вступившие на путь этой борьбы за власть над миром, которая становится все острее. Финансовая олигархия, с ее ненавистью ко всяким границам, перегородкам, разделяющим страны и народы, рассматривает их как помехи мировой торговле, временное зло, которое подлежит устранению, как только наступит удобный момент. Идеологическим оружием этой олигархии служат различные виды космополитизма, нивелирующего все и вся, пропагандирующего, конечно, исподволь, культ денег, ставших мощной силой благодаря превращению доллара в мировую валюту - для нее барьеров уже нет.

"Сословие булата" (чиновники), наоборот, сделало ставку на национализм, выдвигая на первый план борьбу за развитие 1И выявление национально-самобытного, - конечно, вовсе не потому, что "люди булата" являются более патриотами, чем "люди злата". Ответ заключается в том, что у чиновничества нет достаточно сильного оружия против силы денег, которыми искусно пользуется противник. Кроме того, если в стане мировой буржуазии лидирующие группировки уже определились, то чиновничество таких лидеров выявить не смогло - для этого нужна идеология, новая теория. Вполне возможно, впрочем, что таковой станет подновленный социализм, если он сумеет преодолеть глубокий кризис, постигший его в конце тысячелетия. Не случайно это учение с самого .начала претендовало на власть над всем миром - ни больше и ни меньше. В том, что тот социалистический строй, который существовал в СССР и других странах социалистического лагеря, являлся по своей сути порождением чиновничества, армейского духа (ведь военные - это те же чиновники, служащие), сомневаться не приходится. Стоит обратить внимание хотя бы на господствующие речевые штампы: "лагерь социализма", "битва за урожай", "передовой отряд рабочего класса" и т. д. и т. п. Даже пионеры ходили по улицам по-армейски - с барабаном, горном, со знаменем. Всюду дух иерархии - а без этого чиновничество не может, - всюду: даже спортсмены делятся чуть ли не на десяток рангов: третий разряд, второй, первый, кандидат в мастера спорта, заслуженный мастер спорта. То же и в науке, и на производстве - всюду.

***

Но может оказаться и так, что на роль идеологии мирового чиновничества в его борьбе за устройство мира на тех началах, которые близки ему, станет претендовать фашизм. Это, правда, менее вероятно, поскольку фашизму нужно будет отказаться от стержневой для него идеи о превосходстве одной, "избранной" нации и приобрести черты, делающие его приемлемым для чиновничества разных стран. Над фашизмом, в частности германским, с самого начала витал дух феодализма, то есть упование на мощь одного народа, который сумеет подчинить себе силой весь остальной мир. Точно так же социализм, провозгласив мессианскую роль пролетариата, рассчитывал с его помощью покорить весь мир. Но социализм объявлял лишним, в отличие от фашизма, не ту или иную нацию, а класс, то есть старался опереться на более интернациональную базу. Крушение и фашизма, и социализма (конечно, только временное) показало, что ни тот, ни другой путь не ведут к успеху. Поэтому в будущем следует ожидать появления идеологии тоталитаризма, провозглашающей интернационализм в качестве стержневой идеи. Одновременно этой новой идеологии, дающей обоснование всемирной власти чиновничества, нужно будет отказаться от провозглашения ненужности буржуазии и придумать механизм, лишающий ее возможности пользоваться властью над экономикой и финансами, то есть оставить ей какую-то долю частной инициативы и превратить ее одновременно в чиновников. Разумеется, буржуазия с этим смириться не захочет (один из таких механизмов уже придуман - прогрессивное налогообложение: чем больше доходы, тем выше налоги). Но это в будущем. Пока что побеждают "люди злата", поскольку пользуются легко управляемой силой – деньгами и товарами. Кроме того, у мировой буржуазии есть мощная опора в лице США - ее база и ее витрина. Базой и опорой тоталитарных режимов (т. е. стран, где у власти находилось чиновничество) служил прежде Советский Союз. Это была опора, но не витрина - слишком низкий жизненный уровень населения позволял выполнять эту роль только с помощью пропаганды, но реальность быстро опрокинула мифы о благосостоянии, благополучии и процветании советского народа.

Нельзя думать, что подобными мифами не пользуется и буржуазная пропаганда, выставляя в качестве своих достижений уровень жизни в США, Японии и Западной Европе. Но если социалистические страны делали это очень грубо - в жизни было одно, а говорилось совсем другое, противоречие и обман были очевидны, то буржуазная пропаганда действует тоньше - демонстрируя витрины магазинов, набитых товарами, но умалчивая, как они добыты и благодаря чему; умалчивается о том грабеже, которому подвергаются слаборазвитые страны, вынужденные продавать свое сырье в обмен на бытовую технику, одежду и т. п. и особенно оружие, точно так же, как некогда народы Африки меняли золото и слоновую кость на зеркала, бусы и винчестеры. Если бы "мировой город" опирался только на свои ресурсы, в частности нефть, вряд ли положение его было бы таким, как сейчас.

***

Вывод, к которому можно прийти на основе сказанного, гласит, что первым властелином планеты будет мировая буржуазия, она выиграет битву. Но, разумеется, победа ее будет не окончательной. Являясь организатором экономики, буржуазия взывает в борьбе за умы людей к понятиям свободы и демократии, прав личности, прежде всего к свободе экономической, обещая сытую, обеспеченную жизнь; взывает, доказывая выгоды материальные. Понятно, о том, что многие в этой борьбе за преуспеяние останутся за бортом, идеологи буржуазии умалчивают. Если же кто-то об этом напоминает, следует резонный ответ: "Разве все люди равны по своим способностям, дарованиям, характеру и т. д.? Нет. Стало быть, это самой природой заложенное неравенство должно отражаться во всех сферах - в обладании имуществом, властью и т.д. Но преуспевшие должны помогать слабым". Против этого трудно возразить. Однако, если всмотреться в ту перспективу, к которой ведет общество управляющая им буржуазия, мы заметим, что в конечном счете свободная конкурентная борьба в сфере производства кончается чрезмерной концентрацией национальных богатств в руках небольшой группы магнатов, ростом безработицы и преступности, обнищанием масс, а затем социальным взрывом. Единственной мерой, которая способна более или менее продолжительное время поддерживать социальную стабильность в буржуазном обществе, является подпитка бедноты за счет населения другой или других стран. Если же такой возможности нет, наступает час чиновничества, армий и возглавляющего их диктатора. Только чиновничество может обеспечивать социальный мир - оно опирается на силу, которая приведена в действие требованием порядка, его необходимостью для общества и регулирующего начала. Но, подобно тому, как власть буржуа приводит в конце концов к хаосу в социальной сфере, поскольку он стремится к неограниченной власти над всеми богатствами, точно так же власть чиновника с его стремлением к регуляции всего и вся приводит к полнейшему застою, и в первую очередь в сфере экономики. Общество начинает задыхаться, ему снова нужна "свобода", и на престол вновь садится буржуа. Цикл повторяется.

***

Конечно, это только грубая, самая общая, схема. При большей ее детализации выявится множество переходов, компромиссов и вариантов. Но это уже, так сказать, детали, к нашей работе не имеющие отношения.

Другое дело - вопрос о роли двух других сословий в этой борьбе: сословия людей физического труда и сословия людей труда умственного (для краткости назовем их пролетариатом и интеллигенцией).

Вся физическая мощь общества сосредоточена в пролетариате как основной массе населения любой страны. Поэтому задача и буржуа, и чиновника в их борьбе за власть над обществом заключается, главным образом, в том, чтобы привлечь на свою сторону эту огромную силу. Тут-то и выступает на арену интеллигенция, рьяно начиная обосновывать необходимость смены общественного строя, служа или чиновничеству, пли буржуазии - в зависимости от того, кто из нас является восходящим сословием. Это как бы составители заклинаний (прокламаций, листовок, памфлетов, манифестов, брошюр, ученых трудов, издатели газет и журналов и т. д.), с помощью которых восходящее сословие ставит себе на службу "подземные", стихийные силы народных масс. Победитель - чиновник или буржуа - получает все (или почти все), чего добивался. Парадокс заключается в том, что два сословия, которые несли основную тяжесть борьбы - пролетариат и интеллигенция, не получают ничего (или почти ничего) в материальном плане или плане власти над социальной сферой. Единственное их приобретение в ходе истории - увеличение степени личной свободы и связанных с этим "прав". Большая часть рабочих остается рабочими, большая часть интеллигенции - тем же "мыслящим пролетариатом", которым она была и до того. Не случайно после всех революций оба эти сословия начинали чувствовать себя обманутыми - "за что боролись?".

Вспомним хотя бы два произведения Алексея Толстого - "Гадюка" и "Голубые города", герои которых переживают трагедию столкновения мечты, путь к воплощению которой они видели через победу революции, с грубой действительностью, в которой их мечтам нет места, они никому не нужны, - ни их мечты, ни они сами с их прямотой и полнейшим нежеланием приспосабливаться к новым условиям. "Царство Мое не от мира сего".

***

Разбушевавшуюся народную стихию, кто бы ни победил в революции - буржуа или чиновник, приходится усмирять диктатору с помощью армии - в Англии эту роль сыграл Кромвель, во Франции - Наполеон. Но заметим, что оба они были на службе у буржуазии и оба захотели установить господство нового чиновничества и обоим это не удалось, поскольку восходящим сословием их эпохи являлась буржуазия. Что касается России, то, позволив буржуазии на короткий период нэпа тешить себя иллюзиями о реставрации капитализма, новое партийное чиновничество во главе со Сталиным беспощадно расправилось с ней, а затем и всеми другими социальными слоями, из которых могло появиться новое поколение буржуа. Никогда и нигде, ни в одной стране мира власть чиновников не была столь безраздельной, как в СССР.

Конечно, это крайняя, радикальная форма тоталитаризма, апофеоз чиновничества, доходившего в своих проектах всеобщей регуляции до абсурда, который и не снился Угрюм-Бурчееву, вплоть до мечты о полном подчинении и переделке природы. Как выразился один из героев Андрея Платонова, стопроцентный, законченный бюрократ Шмаков: "Все беды от природы. Вечно в ней что-то происходит..." Это к вопросу о том, чье правление лучше. Все зависит от конкретных условий, менталитета того или иного народа и т. д. А в целом, видимо, "лучше" эпохи зрелого строя - будь страна под властью чиновников или под властью буржуа. Мучительны начало и конец. К тому же общество подобно природе - "вечно в нем что-то происходит". Устроиться раз и навсегда - невозможно. И слава Богу.

***

В самом начале XX века появилась знаменитая статья Дмитрия Мережковского "Грядущий хам". Анализируя современную ему ситуацию, Д. С. Мережковский пришел к неутешительному выводу об уже наступающем господстве человека массы, начале эры, в которой тон будут задавать люди середины. Когда достаточно большая масса людей получила доступ к образованию, не все из "их обладали достаточными способностями и возможностями для восхождения к высотам, огромное большинство получило минимум, сочтя в то же время, что оно вполне теперь "культурно". Религию нее полузнайки, точнее, религиозную веру, будут считать признаком отсталости и невежества, наступит век атеизма и отказа от моральных ценностей, веками пропагандировавшихся религией. Начинается эпоха невиданных в истории войн и потрясений. Нет надобности пересказывать содержание всей статьи. Для нас важна мысль о том, что невозможно сразу же овладеть достижениями культуры всей массе. Необходимо пройти через период, названный Мережковским в этой статье "мещанским".

Этот период еще не миновал и не скоро, наверное, минет. Слишком мало времени прошло, и слишком бурным оно было, чтобы надеяться на то, чтобы взамен разрушенной традиционной культуры создалась какая-то другая или чтобы отвергнутое возродилось в каких-то новых формах.

Во всяком случае, то несравнимо большее, по сравнению с прежним, количество людей, которое стало учиться в вузах в XIX-XX веках, гордо именуя себя интеллигенцией, на самом деле таковым не являлось и намного уступало в уровне мышления прежним поколениям (если, конечно, брать в целом, а не отдельные исключения, например, гениальных ученых, поэтов и т. д. - выходцев из низов).

Но сама эта новая интеллигенция, точнее, полуинтеллигенция, будет считать себя выше темной массы, не получившей образования, и равной в то же время настоящим интеллигентам - как же, в одних и тех же вузах учились.

Естественно, очень большая часть интеллигенции разделяла столь лестное мнение о своем сословии, полагая, что диплом об окончания вуза есть удостоверение о наличии у нее всех перечисленных выше достоинств, а не просто бумага о том, что ее обладатель проучился пять лет и обладает знанием о том или ином предмете, и то неизвестно, насколько прочным. О способности к обобщениям и открытиям и говорить нечего - она или есть или ее нет, и никакой вуз, и никакая сумма информации здесь не помогут. И, конечно, никакой вуз не научит ни мужеству, ни бескорыстию, ни вере, ни любви к истине. К сожалению, очень многие люди с высшим образованием наивно полагают, что они выше ("умнее"), чем люди без оного – например, чабаны, шоферы или каменщики. Заблуждение, конечно, смешное, но отказаться от него интеллектуалу, представителю "сословия тщеславия", как определил его Гегель, достаточно трудно.

Когда-то интеллигенции подсунули подлую мыслишку о совместимости аморализма и таланта. И, разумеется, отыскались аргументы: что великий Микеланджело Буонарроти, чтобы написать сцену распятия Христа, велел распять живого человека; что Достоевский был завзятым игроком и полусумасшедшим; что Пушкин был отпетым развратником и т. п. Зло было не в том, что в гениальных людях обнаруживали слабости и пороки, а в том, что как бы исподволь внушалось, что гениями они были чуть ли не благодаря наличию у них этих пороков. Именно эта мысль греет Сальери в трагедии А. С. Пушкина, когда он собирается отравить Моцарта. Моцарт не сомневается в том, что "гений и злодейство - две вещи несовместные". Эта мысль не приходила в голову Сальери, и только после убийства он начинает сомневаться:

Что, если это сказка
Тупой, бессмысленной толпы, и не был
Убийцею создатель Ватикана?

Известно: не кровью подписываются договоры с дьяволом о продаже души, а обыкновенными чернилами, и не к каждому продающему душу он является лично - велика была бы честь. Просто дают совет - напиши о том или ином, власть предержащем, просто подсовывают бумажку - подпиши, дорогой, получишь премию (должность, дачу, звание и т. д.). И подписывают.

***

Временное крушение идеологии коммунизма в СССР и развал системы социализма должны иметь последствия громадные. Во всем мире было очень много людей, которые, следя за тем, что происходило там, говорили себе: "Что ж, конечно, не все проходит гладко, трудности велики, ошибки огромны. Но, может быть, в конце концов все образуется?" Теперь эта последняя и самая грандиозная попытка людей построить справедливое общество провалилась. В умах и душах медленно гаснет надежда. С чем же остается рядовой гражданин мирового города, слободы или деревни, думая о будущем?

С одной стороны, на него давит бездушная махина государства, которой нет никакого дела до его повседневных забот и тревог, распоряжаясь его жизнью и временем по своему усмотрению - то посылает его на войну, смысла которой он не понимает, то увеличивает налоги, то в один прекрасный день он оказывается безработным. С другой стороны, ему два тысячелетия говорили, что как человек он равен любому другому, и вот уже два века твердят о его правах. Как ему сладить со своей душой, в чем найти утешение? Это ситуация мирового идеологического кризиса, за которым могут последовать кризисы, экономический и социальный. Крах коммунистической идеологии является крахом всех государственных идеологий (а она таковой и являлась, в первую очередь). Король оказался голым (и все другие короли - тоже). К сожалению, Ганс Христиан Андерсен не написал, что произошло после и что стал делать король, .когда подвластные ему граждане стали смеяться над ним и его портными, а иные, может быть, даже и требовать его свержения. Наверное, приказал позвать полицию и разогнать не в меру разошедшихся граждан. Итак, последнее средство, которое осталось для властителей - открытое применение силы. Без оправданий, без камуфляжа. Или подчинение - или смерть.

***

Отделение церкви от государства было огромной ошибкой буржуазии. В борьбе с феодализмом она посчитала, что религия слишком тесно связана с дворянством, а се самонадеянные идеологи, как говорится, вместе с водой выплеснули и ребенка. (Большевики, как известно, пошли еще дальше). Ошибкой, потому что только религия способна давать человеку утешение в его тяготах и муках, примирять его с миром. Все, что изобреталось взамен, оказалось недолговечным, а зачастую было и просто нелепым (вроде государственного культа Богини Разума, введенного Робеспьером). И в этом еще раз обнаруживается родство человеческого рацио, интеллекта, и его детища - государства, с их стремлением свести к логике и машине все и вся. Дух человека не может удовлетвориться плодом логики, высшее начало в нем рано или поздно обнаруживает подмену: вместо хлеба с небес - камень. Только объявляя себя хранительницей плодов духа, последовательницей заветов Евангелия и Корана, власть может хоть в какой-то мере скрывать свою суть - культ силы.

***

Одно из последних произведений Велимира Хлебникова, весьма загадочное, заканчивается словами: "Все умирает". Эти слова - как определение процесса, шедшего в XX веке. Все умирает. Значит, что-то воскреснет.

1993