Джуртубаев Махти Чиппаевич

Душа Балкарии

____________________________

1

Национальный характер. Народная душа, душа народа. Ментальная структура, менталитет. Ментальность. Воля народа, народные чаяния. Употребляя эти и другие слова, претендующие на соответствие реалиям, мы часто и не задумываемся: а что же это такое - народная душа, национальный характер, дух народа, наконец? Единственное, что можно утверждать уверенно, - то, что в каждом случае говорящий подразумевает некое соответствие, аналогию единичного человека и личности коллективной, народа, этноса, рассматривая этнос как суперличность. Доказывать верность такой аналогии не является нашей задачей, мы принимаем ее как аксиому: каждый человек является частичкой, клеткой народного организма, который, в свою очередь, является частью человечества, а шире – биосферы.

2

Прежде чем перейти к основному вопросу - о компонентах национального характера балкарцев, следует сказать о том, что является влиянием, скрепляющим массу людей в единый организм, цементирующим началом. Обычно называют язык, территорию, культуру, экономику, сейчас стали добавлять и национальный характер, предопределяющий стереотип поведения в определенных ситуациях. Все это, конечно, верно. Но есть народы, не имеющие территории (цыгане). Есть народы, не имеющие или не имевшие единого языка (евреи до недавнего времени). То же самое можно сказать и об экономике и культуре. Что же остается? Национальный характер, менталитет? Да, но это нечто субъективное, трудноопределимое. Так что же? На наш взгляд, таковым скрепляющим началом, если и не для всех этносов, то для огромного большинства, является НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ.

Она может быть осознанной данным народом или неосознанной, но она обязательно присутствует в глубинах национального духа, дожидаясь того удобного момента, когда настанут реальные условия для попытки ее воплощения. (Хочу предупредить - все, что будет сказано ниже, никакого отношения к той науке, которая оперирует цифрами и фактами, не имеет).

3

Национальная идея - это деяние, которое хотелось бы совершить данному народу, то, что придает смысл его существованию как единице человечества. Не следует, видимо, путать национальную идею со стремлением создать отдельное, независимое государство, поскольку оно есть только одно из условий для воплощения национальной идеи, но не она сама. Когда можно считать человека самостоятельным, взрослым? Вероятно, тогда, когда он создает свою семью, строит дом и начинает жить по своему разумению и своим трудом. Точно так же можно признать верным определение: "Нация - это народ, который созрел для создания независимого государства" На это не способны ни племя, ни союз племен, ни народность - только нация. Тут играют роль множество факторов (наличие общей экономики, культуры, языка, самоназвания, территории, стереотипа поведения, уровня самосознания и, как следствие всего этого, - появление авторитетного лидера и организации, тут и множество субъективных факторов: сила сопротивления, способность к консолидации, готовность к жертвам во имя независимости и т.д. - все это показывает, являет самому народу и миру неслучайность устремления к независимости).

4

Хотим повторить высказанную мысль - создание независимого государства не есть национальная идея, а есть одно из условий для ее воплощения, может быть, в каких-то конкретных случаях и необязательное. Отсутствие такой национальной идеи губительно для любого народа. Частный человек может жить, и жить долго, вовсе не задумываясь о смысле своей жизни, отдаваясь всем случайностям потока времени. Точно так же может влачить, существование и целый народ, однако назвать это жизнью в полном объеме нельзя. Такой народ не может сказать о себе: "Я властелин судьбы, я иду по дороге, которую изначально избрало мое сердце". В одних случаях такой народ, утративший или не нашедший национальную идею, или отказавшийся от нее, влачит существование, в других - заканчивает самоубийством; то же самое происходит с народом, исполнившим свое призвание и не нашедшим его продолжения (или нового призвания). Утрата национальной идеи, чем бы это ни было вызвано, - самое страшное, что может случиться с этносом: незачем и нечем жить.

5

Национальная идея, как и идея, пришедшая в голову индивидууму, может быть ошибочной или неисполнимой, и при усилиях воплотить ее - привести к краху и идеи, и самого этноса. Ведь перед ним, как и перед частным человеком, всегда остается право выбора, то есть та единственная свобода, которая доступна мыслящему существу, - выбрать рабство или смерть, зло или добро и т.п. Смерть этноса в таких случаях может выглядеть случайностью: нападение мощных врагов, эпидемия, междоусобица, гражданская война. Но, как нам представляется, это закономерно, и каждый народ, как и каждый человек, своими деяниями навлекает на себя все грядущие последствия - не в результате того, что миром правит рок, фатум, а как раз наоборот - в результате выбора, обусловленного национальным характером, душой народа.

Пытаясь определить достоинства и недостатки народа, к которому принадлежишь, можно впасть в характерную ошибку: если обнаруживается большое количество пороков, списать это на условия жизни, на исторические беды, - которые пришлось претерпеть данному этносу, - мол, в прошлом мы были чрезвычайно замечательным народом, обладали чрезвычайно замечательным менталитетом, но вот произошло то-то и то-то, и мы деградировали, опустились, и надо вернуться, восстановить утраченное и т.д. Второй ошибочный путь - пуститься в похвалы своему этносу, не видя в нем никаких недостатков, или, наоборот, видеть одни пороки.

6

Ни один народ в мире, сохраняющий силу духа и самоуважение, не нуждается ни в похвалах, ни в поношении; ему необходимо в разговоре о нем одно - честно высказанное мнение. Разумеется, это мнение во многом будет субъективным, поскольку даже характер одного человека трудно определить объективно (как замечательно сказал Анри Бергсон: "Человек - это процесс"; тем более это определение приложимо к народу). Но можно полагать, что наряду с чертами, привнесенными в менталитет народа влиянием соседей, условиями жизни, событиями его истории, в нем есть черты неизменные, постоянные, исчезновение которых означало бы попросту исчезновение этого этноса. Определить эти неизменные качества, составляющие самую суть менталитета того или иного народа, - дело чрезвычайно трудное, всегда связанное с риском впасть в грубейшие ошибки, поскольку исследования подобного рода основаны только на наблюдениях. И единственное, что может хоть как-то помочь делу, - это расширить до возможных пределов материал, доступный для исследования, в первую очередь, фольклор, как объективное свидетельство народа о самом себе и непосредственное выражение его духа. Иными словами, это огромный труд, не мыслимый до тех пор, пока не издан свод фольклора. Карачаево-балкарский народ такого свода, к сожалению, пока не имеет. Поэтому данную статью автор рассматривает как предварительную попытку, как подступ к теме. Следует оговориться: речь о балкарском менталитете. Более чем вероятно, что суждения, высказанные мной, - если они верны - в той же мере относятся и к карачаевцам; но во избежание каких-либо неточностей, могущих произойти от незнания существенных деталей, сейчас лучше ограничиться балкарцами.

7

Возвращаясь к тому, что было сказано выше о национальной идее, добавим, что ее отсутствие или утрата не означают прозябания в смысле нужды, бедности и т.п. Нет, народ может жить вполне обеспеченно и благополучно - это будет прозябание духовное. Одним из показателей такого состояния будет, на наш взгляд, большое число самоубийств и рост эмиграции, а также социальные болезни - распространение наркомании, пьянства, порнографии, проституции и т.п.

8

Национальная идея - нечто до такой степени сросшееся с самим духом народа, то есть с самой его сутью, что когда попытка ее реализации приводит совсем не к тем результатам, которые ожидались, целый этнос оказывается в ситуации героини пушкинской "Сказки о рыбаке и рыбке" - у разбитого корыта. На наш взгляд, это случилось на наших глазах с русским народом. Смешно слушать или читать о том, что, мол, большевики обманули великую страну, повели не по тому пути и т.д. Как могла кучка людей, будь они все до одного семи пядей во лбу, обмануть огромный народ, чьим трудом была создана величайшая империя, накоплены духовные ценности мирового значения, достигнуты успехи во всех без исключения областях искусства, науки, производства, военного дела, мореходства, освоения новых земель, имевший многовековой религиозный опыт? Нет, дело обстояло совсем не так.

9

Впервые высказав устами простого монаха еще в XVI веке свое понимание положения России в мире как третьего Рима, русская мысль непрерывно и напряженно размышляла над тем, в чем же особенность России, в чем ее призвание и значение. Еще одним вопросом, стоявшим перед русскими мыслителями, был вопрос о причинах необычайной мощи, таившейся в русском народе; впрочем, на это дан ответ им самим в былинном цикле о подвигах Ильи Муромца. Расслабленный богатырь, сиднем сидевший тридцать три года, испив святой воды, привезенной из Иерусалима, становится непобедимым. Нет преграды, которую он не мог бы преодолеть, нет противника, равного ему по духу и силе. Так в художественной форме народ осмыслил и выразил свое отношение к принятию христианства. Но эта огромная мощь была направлена по ложному пути и употреблена на создание мировой империи, приведя к неисчислимым жертвам в беспрерывных войнах, больших и малых, длившихся целые столетия. И можно только изумляться, что наряду с этим были созданы великие произведения философской, научной и богословской мысли, замечательная живопись, единственная в своем роде литература, огромное количество архитектурных памятников, - всего не счесть.

Но главной причиной, приведшей Россию к катастрофе 1917 года, было расхождение между национальной русской идеей, глубоко укорененной в русском народе, и той истиной, которая была высказана устами Иисуса Христа: "Царство Мое не от мира сего". А национальной идеей русского народа и было как раз построение Царства Божьего на земле. Когда-то, в Х веке, Русь приняла при князе Владимире христианство - живую воду, наполнившую ее дух необоримой силой, из уст Кирилла и Мефодия. Через девять веков, при другом Владимире, Россия испила до дна мертвую воду атеизма, не вняв предупреждениям великих пророков - Гоголя, Достоевского, Лескова, Леонтьева и других. Сознательно или нет, угадав национальную идею русского народа, большевики внушили народу, что благодаря учению двух других "братьев" - Маркса и Энгельса - можно построить рай на земле, рай, называемый коммунизмом, пройдя через чистилище, именуемое социализмом. И вот крестьяне рушат церкви, ломают весь уклад жизни, читают по складам "Мы не рабы, рабы не мы", а тем временем вместо рая на земле, вместо страны Инонии, грезившейся Сергею Есенину, вместо мужицкой земли обетованной возводится новая Вавилонская башня, создается Египет на Волге с усатым фараоном во главе и особой кастой жрецов, блюдущих чистоту самого верного учения (Политбюро, ЦК КПСС и т.п.). Настолько велика сила национальной идеи, настолько велико стремление народа воплотить ее. На алтарь этой идеи принесены немыслимые, неслыханные жертвы, а в конце концов оказывается, что "строители башни" разговаривают на разных языках, что все было обманом; но самое страшное это то, что национальная идея земного рая, понимаемая как максимальное равенство всех со всеми, - идея ложная, что Царство Божье не от мира сего. Вот подлинная причина той великой боли, которую сейчас испытывает дух русского народа, и по нашему твердому убеждению, любой честный человек к какому бы из народов России он ни принадлежал, даже к тому, который пережил, как балкарцы, чеченцы, ингуши, карачаевцы, калмыки, крымские татары, турки-месхетинцы и другие, ужасы сталинского геноцида, должен чувствовать себя не только свидетелем этой боли, но и ее соучастником. Есть ли выход и какой - покажет время.

10

Но теперь нам нужно определить, что имеется в виду, когда мы говорим "народ", "нация", или "этнос". Лучшее, на наш взгляд, определение этого явления дано в работах Л. Н. Гумилева. [К сожалению, они стали доступны нам только после завершения данной статьи. Но как бы там ни было, пройти мимо открытий выдающегося историка мы не можем, хотя бы потому, что нельзя говорить о предмете исследования, не сказав о том, что это за предмет и в чем его сущность].

Согласно учению Л. Н. Гумилева, этнос - это "устойчивый естественно сложившийся коллектив людей, противопоставляющий себя всем другим аналогичным коллективам, что определяется ощущением комплиментарности и отличающийся своеобразным стереотипом поведения который закономерно меняется в историческом времени".

Комплиментарность может быть положительной или отрицательной, что и определяет деление на "своих" и "чужих".

Стереотип поведения - есть система навыков (поведенческих), которые передаются из поколения в поколение и складываются в процессе приспособления этноса к окружающей его среде - ландшафтной и этнической. Свои стереотипы поведения для данного коллектива совершенно нетягостны и принимаются за единственно возможную норму. Но чужие, особенно на обыденном уровне, "воспринимаются как чудачества или дикость, вызывают удивление, насмешку или злобу", то есть при столкновении двух разных стереотипов поведения наблюдается полная гамма реакций - от полного неприятия до полного понимания чужих норм.

В самом сжатом виде теория этногенеза представлена у Л. Н. Гумилева следующим образом.

В результате того, что достаточно большие участки суши иногда подвергаются воздействию космического излучения, у части населения, проживающего на этих участках, начинается процесс микромутаций (изменений наследственного кода). Появляется поколение, среди которого много людей с повышенной активностью. Эта активность, в свою очередь, - результат их большей, чем у основной массы, способности аккумулировать из окружающей среды свободную энергию (биохимическую) живого вещества. Согласно учению В.И. Вернадского, эта энергия есть "активная, действенная, меняющая окружающую организм среду и проявляющая давление, напор в окружающей среде, если можно и нужно, разрушающая препятствия".

Такие сверхактивные люди названы Л. Н. Гумилевым "пассионариями". Пассионарность - признак наследуемый, следовательно, количество активных, пассионарных людей в этносе может увеличиваться, что приводит к изменению стереотипов. Начинается фаза подъема, великих деяний народа, объединенного личностями пассионарного типа, создания великих произведений культуры, завоеваний, далеких походов, религиозных и социальных реформ, образование империй - и т.п. Пассионарии, в их самом общем определении, - это личности, в которых власть идеи превалирует над инстинктом самосохранения. Они сильнейшим образом влияют на свое окружение, заряжая их своей энергией, и тогда инертная масса начинает действовать так, словно вся она состоит из таких же энергоизбыточных людей. "Наиболее заметно явление пассионарной индукции во время войн, когда пассионарным полководцам удается вести за собой войска, состоящие в основном из гармоничных людей (т.е. людей, не имеющих собственной инициативы и заботящихся в основном о поддержании своей жизни и жизни своего потомства. - М.Дж.). Так, Наполеону и Суворову в Италии удавалось одерживать блестящие победы, но, как только войска оставались без их руководства, успехи сменялись поражениями". Источником пассионарной индукции (заражения энергией) могут быть и рядовые солдаты - если они пассионарны. "Пассионарная индукция лежит в основе успехов многие знаменитых ораторов, чьи речи потрясали слушателей или приводили их в неистовство. Однако при прочтении текстов этих речей они отнюдь не производят подобного впечатления".

Л. Н. Гумилев отмечает, что пассионарная индукция гораздо сильнее "действует на людей той же этнической принадлежности, что и пассионарии - источники индукции. Все это указывает на тот факт, что пассионарная индукция является одним из основных факторов, благодаря которому этнос действует как единое целое".

Для объяснения этого явления Л. Н. Гумилев ввел понятие "пассионарное поле". Поскольку любая работа, любое действие требуют затрат энергии, а - коллективные действия тем более, стало быть, этнос есть "пассионарное поле одного ритма, ибо у другого этноса свой ритм. Именно эти ритмы мы и улавливаем ощущением "своего" и "чужого", но индивидуальное сознание не находит объяснения чувству и предпочитает игнорировать его".

И далее: "Ритм не является прирожденным. Он - свойство не особи, а этнического коллектива. Новорожденный имеет унаследованный от предков генотип и фенотип, но этнического ритма у него нет. Постепенно младенец входит в жизнь, и его биологическое поле начинает колебаться в унисон с полями окружающих. Это своего рода резонанс. Поэтому ясно, что для этнической принадлежности основное значение имеет воспитание на самых ранних этапах биографии особи, а не расовая принадлежность". Отличительную черту этноса - ощущение "своего" и "чужого" - младенец приобретает через традиции. Если у человека есть способность резонировать на чужое этническое поле, жить в его ритме, он может прижиться в чужой этнической среде. "Но такие случаи, - пишет Л. Н. Гумилев, - редки и не всегда безболезненны. Например, известный ориенталист и офицер русской армии казах Чокан Валиханов чувствовал себя, по собственному признанию, своим и в русском офицерском собрании, и в казахском ауле, но эта раздвоенность переносилась им очень тяжело. Исходя из сказанного, этническое поле находится не в телах особей, а между ними, и, следовательно, исследуя народы этнологически, мы изучаем не внешность явлений, а их сущность в пространстве и во времени".

На наш взгляд, понимание этноса как энергетического поля, работающего в своем, отличном от других, ритме, является самым ценным в теории Л. Н. Гумилева.

В этой теории, чрезвычайно насыщенной ценнейшими наблюдениями и выводами, есть ответ и на вполне закономерный вопрос: что происходит, когда сталкиваются два этноса, у которых ритмы совершенно отличны друг от друга, и что случается, когда они близки? Дело в том, что, согласно теории Л. Н. Гумилева, отдельные этносы входят составными частями в грандиозные системы, которые он назвал суперэтносами. До появления пассионарной теории эти системы назывались "цивилизациями", "культурами", "мирами", например: "христианский мир" в средневековье, "мусульманская цивилизация" и т.п. Борьба между отдельными этносами, входящими в суперэтнос, ведется за преобладание, за доминирование, а не имеет в виду войну на полное подавление противника, как в случае столкновения двух суперэтносов.

Между различными этносами, согласно этой теории, существуют три формы отношений:

а) симбиоз - "форма взаимополезного сосуществования этнических систем в одном регионе, при котором симбионты сохраняют своеобразие. При такой форме контакта этнические коллективы имеют наборы приспособительных навыков, используя различные части ландшафта или разные ландшафты. Так, великороссы селились в основном по долинам рек, оставляя степные просторы казахам и калмыкам, а лесные водоразделы - угорским народам";

б) ксения - "форма нейтрального сосуществования этносов в одном регионе, при которой они сохраняют своеобразие и не сливаются, но и не вступают в отношения, характерные для симбиоза. Между этносами не возникает острых конфликтов, но и не происходит разделения функций при адаптации в ландшафте";

в) химера - "форма контакта несовместимых этносов разных суперэтнических систем, при котором исчезает их своеобразие. Выросшие в зоне контакта люди не принадлежат ни к одному из контактирующих суперэтносов, каждый из которых отличается оригинальными этническими традициями и ментальностью". И далее характеристика химеры: это - "общность деэтнизированных, выпавших из этносов людей". Таким образом, благодаря "концепции этнического поля, колеблющегося с определенной частотой, или ритмом, химера представляет собой наложение двух различных ритмов, создающее какофонию. Эта какофония воспринимается людьми на уровне подсознания и создает характерную для химеры обстановку всеобщей извращенности и неприкаянности, а также порождает антисистемные умонастроения", то есть приводит к распространению жизнеотрицающих учений.

Химеры могут создаваться и за счет "вторжения представителей одного суперэтноса в области проживания другого, после чего агрессор пытается жить не за счет использования ландшафта, а за счет побежденных. Результатом в конечном счете всегда бывает распад и гибель химеры, так как победители деградируют не в меньшей степени, чем их жертвы".

(Вероятно, этим же термином - химера - можно характеризовать и мироощущение человека, выросшего в зоне тесного этнического контакта, именно отдельного человека, который воспринимает мир как ужасную какофонию, поскольку чувствует в себе влияние двух или даже трех ритмов. Осознание своего положения может привести его или к тому, что он сознательно выберет себе ритм одного из этих этносов, осознает себя его частью, или постарается отбросить их оба, то есть станет человеком без национальной принадлежности. Последнее, конечно, наихудшее.) Этнический ритм - вещь стойкая; как пишет Л. Н. Гумилев, вчерашний царь может стать рабом, а раб - царем или чиновником, социальный статус переменить можно, но изменить свою национальность, свой стереотип поведения, свой однажды уже приобретенный этнический ритм практически невозможно.

Теперь остается сказать о том, какова судьба зародившегося в результате пассионарного толчка суперэтноса или этноса. Пассионарные личности, передавая свои гены потомству, жертвуя собой во имя различных целей при нормальном ходе этногенеза, который является не состоянием, а процессом, приводят этнос к консолидации. Этнос переживает несколько стадий, переходя из одной в другую, по мере увеличения энергии, пока не достигает пика, а потом, теряя эту энергию, растрачивая ее на различные деяния, часто и на междоусобицы, или поглощается другими, более молодыми и активными народами, или продолжает свое тихое существование в форме реликта отошедшей в прошлое эпохи.

В нашу задачу не входит, разумеется, перечисление всех идей и положений этнологии - науки, созданной Л. Н. Гумилевым, как и применение ее выводов к нашей теме. Заметим только, что здесь берется, опять-таки, аналогия коллектива (этнического) и индивидуальной личности в ее развитии, то есть уподобление рождения, роста, старения и смерти человека - и этноса.

Необходимо оказать, что не со всеми выводами теории Л. Н. Гумилева можно согласиться (здесь мы их не касались). К сожалению, ученый, объединив историю с географией, выявив огромную роль и влияние климата и ландшафта на этнические процессы, совершенно не касается лингвистики, истории языков и их происхождения. Более того, создается впечатление, что эти вопросы для него совершенно несущественны, что язык - нечто вроде одежды, которую носил один этнос, а при его исчезновении стал носить другой, сменивший его. И это, на наш взгляд, то есть игнорирование вопроса о происхождении и функционировании языков, есть самый существенный недостаток теории Л. Н. Гумилева.

Остается сказать о том, что в этнологии Л. Н. Гумилевым введено и такое понятие, как "этническая доминанта", суть которого вполне идентична тому, что мы называем "национальной идеей". Этническая доминанта определяется как "система политических, идеологических или религиозных ценностей, создающаяся при появлении любой этнической целостности и служащая для нее объединяющим началом", как "совокупность явлений в общественном сознании людей, объединяющихся в новую этническую систему". Этническая доминанта начинает укладываться уже в самом раннем периоде (инкубационном) зарождения нового этноса или суперэтноса.

* * *

Нельзя пройти мимо небольшой по объему, но очень богатой мыслями, идеями, выводами работы Вальтера Шубарта "Европа и душа Востока", написанной накануне второй мировой войны. Даже просто пересказать ее невозможно, поэтому мы ограничимся тем, что приведем некоторые положения книги Шубарта, самые важные для нас.

По Шубарту, "народы и расы не являются ничем первоначальным, они являются образованиями, формируемыми духом ландшафта", духом территории, на которой образуется данный этнос. "Чуждые расы поэтому становятся сходными при сожительстве на общей земле, и родственные расы становятся разными на различной земле". Дух ландшафта, согласно автору, есть одна из постоянно действующих сил истории, второй силой является дух эпохи, эона. "Дух ландшафта обусловливает различия в пространстве, дух эпохи - различия во времени. Если бы не было никакого (расообразующего) духа ландшафта, то все люди одной и той же эпохи должны были бы быть одинаковыми в своих основных духовных качествах. Если бы не было никакого (меняющего расу) духа времени, то все люди одинакового ландшафта должны были бы быть сходными в своей сути".

Согласно Шубарту, существуют только отдельные национальные свойства, связанные с месторазвитием, а не твердые национальные характеры. Эти свойства выступают с различной силой, смотря по тому, с каким прототипом человека, созданным духом эпохи, они совпадают. "Если дух ландшафта сходен с духом эпохи, то они друг друга подкрепляют и усиливают свое действие, и тогда "народ достигает своего культурного зенита, который может совпадать или нет с зенитом его политической мощи". Несходство же двух постоянных сил "вызывает среди людей мучительные судороги и конфликты. Россия последних двух десятилетий являет собой потрясающий пример возможности раздвоения между духом ландшафта и духом эона", - пишет Шубарт.

Далее мы воспользуемся некоторыми выводами Шубарта. Заметим также, что он считает дух ландшафта, земли, более мощной силой, чем силу крови, то есть принадлежность к уже сложившемуся этносу, поскольку дух земли более первоначален и меняется только в течение миллионов лет, и народная душа вырастает именно из духа ландшафта, чеканящего в ней "ее постоянные национальные свойства". "В бесконечных, непересеченных, широких равнинах человек отдает себе отчет в своей ничтожной малости и потерянности. Величаво и тихо смотрит на него вечность и тянет его прочь от земли".

"Совсем иной человеческий тип создают горы. В то время, как степь не имеет ни границ, ни имени, в горах - каждая вершина, каждая долина имеют свое название и свою индивидуальность. Это благоприятствует укреплению в человеке самостоятельности, но также развивает в нем себялюбие и замкнутость. Это защищает от искусственной централизации, но создает и опасность раздробления. Эллада и Швейцария тому примеры. Суровые местности делают человека твердым, деятельным и заботливым о будущем. Теплые же и плодородные местности развивают стремление к созерцательности. Резкая грань между Севером и Югом, необъяснимая свойствами крови, проходит между большинством народов земли: через итальянцев, испанцев, французов, немцев, через Китай с его северным городом (Пекином) и его южным городом (Нанкином), через североамериканский континент, где разница между северным и южным человеком вызвала самую кровавую войну американской истории".

В качестве примера мощного воздействия духа территории Шубарт упоминает об ассимиляции норманнов в славянской среде, создании американской нации из разноэтничных переселенцев, причем в чертах этой нации "вновь возрождается старая индейская душа", тип, отличающийся от тех народов, чью кровь он воспринял. Другой пример: "Еврей в Германии гораздо ближе немцу, еврей во Франции ближе французу, нежели оба они - еврею русскому".

* * *

Все же нам представляется, что Шубарт сильно преувеличивает силу духа территории. Во всяком случае, возможно, что эта сила проявляется в достаточной мере только спустя несколько столетий, не сразу, и, скажем, итальянец во втором поколении, живущий в США, все же будет ощущать большую близость к сородичам, живущим в Италии, чем, скажем, к мексиканцу или ирландцу, живущим на соседней улице.

* * *

Сказанное Шубартом о влиянии гор на развитие в человеке самостоятельности и себялюбия вполне, на наш взгляд, оправдывается в случае с балкарцами, о чем речь далее. Суровость окружающей среды делала, как и следовало ожидать, балкарцев твердыми, "деятельными и заботливыми о будущем". Живя в основном за счет животноводства, балкарец должен был обеспечивать скот сеном, готовить впрок продукты - зима в Балкарии долгая, зачастую с сильными снегопадами. И вот здесь вскрывается одно противоречие, скрытое в балкарской душе.

Шубарт устанавливает разницу между двумя типами людей. Один - уходящий в прошлое - прометеевский человек, как он его называет, героический тип. Таков западноевропеец последних пяти веков. Другой тип - мессианский человек, которому принадлежит грядущее. Самыми яркими его представителями, по Шубарту, являются русские.

Основное переживание прометеевского человека - пра-страх, мессианского - пра-доверие. "Прометеевский человек противостоит судьбе как врагу, с которым он борется не на жизнь, а на смерть. Для него трагична не судьба сама по себе, а поражение в борьбе с ней. Русский же един со своей судьбой. Он ей не противостоит. Как античный грек - он ее исполняет и выносит - смиренно доверчивый, а не высокомерно сопротивляющийся".

Прометеевский человек "не верит твердо в сверхземные силы, осмысленно организующие бытие. Он переживает мир, как хаос, только через человека получающий смысл и оправдание. Его всегда мучает боязнь, что мир порвет удила, как только с него будет снята без отдыха творящая рука".

"Европейский человек, направляющий все свои силы и внимание на земное, живет, планируя в грядущих днях, и "сегодня" ускользает у него между пальцев. Его одурачивает фантом будущего. Русский же получает бесконечно больше от жизни. Для того чтобы безмятежно наслаждаться настоящим, надо чувствовать свою связь с вечным..."

Культура, которую создает прометеевский человек (западноевропеец), есть "культура запаса: товаров, ценностей, методов. Русская же культура - это культура расточения: вещей и людей. Русский не сомневается в неисчерпаемости мира".

"Прометеевская культура покоится на страхе перед импровизациями. Ничего она не боится больше хаоса. Для нее это абсолютное ничто. Русский же ждет его с тайной радостью. Для него он является переходом к самому совершенному миру. В русском всегда есть нечто от революционера и разрушителя". Смысл сказанного Шубартом: европеец не верит в неисчерпаемость мира, высоко ценит земные блага, поскольку боится, что в один прекрасный день их не станет, а потому стремится к сохранению и увеличению их. Русский же, мессианский по своему типу человек, верит, что мир неисчерпаем, относится к нему с полным доверием, невысоко ценит блага и не боится хаоса, поскольку для него, заряженного апокалиптическим духом, хаос есть предвестие, признак того совершенного мира, который стоит за временным беспорядком; короче говоря, он не боится времени и перемен.

Европеец же "ищет порядок во всем - в самообладании, в господстве рассудка над влечениями, он ищет его и в государственном устройстве, в господстве авторитета над гражданами. Русский же ищет прямо противоположное. Душевно он склонен к безмятежности вплоть до инертности, государственно к отсутствию норм вплоть до анархии".

* * *

Из той же работы Шубарта: "Изначальное доверие есть чувство кочевников. Без плана гонит он свои стада вдоль по безграничной, неизмеримой и кажущейся неистощимой степи. Он о ней не заботится; он не знаком с земными тяжестями оседлой жизни; он уверен в неистощимой питательной силе матери-земли. Таков русский - сын степей. Даже в городах сохраняет он этот беззаботно - фланирующий стиль жизни кочевника. Европеец же - это человек заботливой обработки земли, человек, презирающий бродяжничество. Пра-страх ничего общего не имеет с трусостью, так же как и пра-доверие с мужеством. Наоборот: без страха нет смелости. Героизм есть преодоление боязни, а не ее отсутствие. Именно потому, что прометеевская культура исходит из пра-страха и направлена на его преодоление, я назвал ее носителей героическими людьми. Если мы хотели бы привести оценку изначального страха и изначального доверия, то самое большее, что мы могли бы сказать, это, что пра-страх есть проклятие, а пра-доверие - милость..."

* * *

То противоречие в душе балкарца, о котором мы говорили выше, заключается в следующем. Карачаево-балкарцы сложились - как народ не в горах, а степях, они - потомки кочевников: скифов, болгар, алан, конеядов и млекопийц, как их именовали античные авторы.

Древнее кочевое прошлое наложило глубокий отпечаток на всю их культуру - и духовную, и материальную, образ мышления, который не изменяется быстро, вдруг, вслед за сменой ландшафта. Если Шубарт прав, то здесь и лежат истоки беспечности балкарцев, их невысокой практичности. Их практичность - не врожденная, а приобретенная вековой жизнью в горах. Отсюда и возникает противоречие. Опыт диктует ему необходимость делать запасы, добиваться порядка во всем, необходимость непрерывной деятельности, а стало быть, труда по сохранению достигнутого порядка. Боязнь потерять обретенный порядок диктуется этим же, как и страх перед хаосом. В героическом нартском эпосе балкарцев и карачаевцев прямо подчеркнуто, что главной задачей богатырей - нартов на земле является их борьба с силами хаоса - великанами, драконами и разной нечистью, причем эта борьба предписана им самим богом неба Тейри. Это - основной мотив эпоса.

Поэтому балкарец так высоко, может быть, слишком высоко, ценит интеллект (а что есть интеллект, как не глубоко усвоенный опыт?). В то же время чувство, то есть нечто более глубокое, исконное, чем жизненный опыт, велит ему относиться к миру с доверием, видеть в нем смысл (в природе), высший порядок, верить в судьбу и принимать ее.

Так исконные безмятежность, ясность и доверчивость балкарской души вступают в противоречие с опытом жизни и суровостью природы, требующих практичности, деловитости, постоянного напряжения в предвидении грядущих трудностей, индивидуализма, привычки во всем полагаться в первую очередь на себя, диктата рассудка над влечениями. Потерять самообладание, поддаться порыву для балкарца означает впасть в состояние, граничащее с позором.

Человек, живущий в степи, вероятно, гораздо быстрее достигает равновесия с природой, чем горец. Резко меняющаяся погода, перепады температуры, ливни, засуха, наводнения, лавины, обвалы (впору, подобно герою одного из произведений Андрея Платонова, подумать: "Все беды от природы. Вечно в ней что-то происходит"). Поэтому равновесие человека и природы в горах - неустойчивое, временное, ненадежное. Но родная природа для балкарца, тем не менее - не враг и не хозяйка, позволяющая людям копошиться у ее ног, скорее, суровый учитель, отец. И, как учитель, природа и награждает, и карает, но никогда не остается безучастной. Победить горы нельзя, потерпеть поражение, вступив в борьбу с ними, - можно. Поэтому есть только один способ достичь равновесия - вечно учиться у них, учиться с любовью и уважением.

* * *

Таким образом, балкарец во многом и весьма существенном схож с прометеевским человеком, каким его рисует Вальтер Шубарт, человеком, который "рассматривает мир, как хаос, который он должен сначала по заданию Бога, а затем и собственным кулаком, укротить и оформить". В то же время балкарец наткнулся на невозможность оформить по-своему мир, в котором он живет, и, сохраняя многие "прометеевские черты" пришел к идее сыновства - ученичества.

* * *

Интересны идеи Шубарта о двух типах мышления: выразительное - мыслительная форма отдающей себя души, когда чувство доминирует над мыслью, - мышление поэтов; и целевое, когда доминирует мысль, - это мыслительная форма властного человека. Выразительным мышлением, по Шубарту, обладают, например, русские, изливающие "свое внутреннее содержание в окружающий мир вне зависимости от того", как они с ним справятся.

Мышление балкарца скорее целевое, оно не импульсивно; поэтому оно очень ценит факт, документ. По этой же причине оно крайне исторично и методично. Причину историчного мышления Шубарт видит в том, что человек ищет в прошлом "уроков на будущее, причем грядущее он выводит из бывшего. Так надеется он найти защиту против неожиданности и импровизаций".

Балкарец всегда предпочитает последовательность изложения события, хронологию.

Шубарт различает две культуры - памяти и забвения. "Первые хотят увековечить то, что человек когда-то создал или о чем подумал". "Забвение есть акт самоосвобождения, память есть средство для сохранения своей духовной власти".

И в этом смысле культура карачаево-балкарцев - культура памяти: чем точнее зафиксировано что-то, тем лучше.

Богатый балкарец смотрит на бедного свысока, бедняк смотрит на богача чаще всего без зависти, но с осуждением, особенно если тот обогатился каким-то незаконным или даже преступным способом; позавидовать он может, если богатство свалилось на соседа неожиданно, скажем, он получил наследство или нашел клад.

* * *

"Русский, - пишет Шубарт, - глубоко ощущает, все мы в какой-то степени грешники. Европеец же разделяет: ты виновен, а я нет".

Балкарец в этом отношении ближе к русскому. Он полагает, что нет людей, застрахованных от ошибок и прегрешений, - сегодня ошибся он, а завтра могу совершить еще более тяжкий проступок я. Одним словом, осуждать он не спешит. В карачаево-балкарском фольклоре поэтому много пословиц и поговорок об изменчивости всего сущего: "Дуния кезиудю" - "Мир - чередование"; "Дуния былай турмаз" - "Мир изменчив, мир меняется" и т.д.

* * *

"Оценка по заслугам и по вине, - отмечает Шубарт, - не вяжется с чувством любви".

Но если балкарец отказывается судить человека, оценивать его по вине, то оценивать по заслугам вполне в его характере. Особенно высоко он ценит практическое действие: например, кто-то построил мост или исправил дорогу и т. п. Каким бы добрым и бескорыстным, или честным ни был в своей жизни человек, если он неспособен на конкретное, осязаемое дело, в глазах балкарца он останется человеком, достойным не презрения, конечно, но жалости.

* * *

Поскольку в нашей работе важную роль играет воззрение о разделении духа на внутреннее (женственное) и внешнее (мужественное), нам придется привести здесь и мнение об этом, достаточно подробно высказанное Шубартом. Итак, согласно ему, мужественны: воля к власти, превосходство идеи права над идеей любви, действия над созерцанием, рассудка над чувством, критика, рационализм, индивидуализация, принцип разделения, механика.

Женственны: жертва, благоговение, смирение, терпение, интуиция, доступность вдохновения, вера, принцип целостности, органичность. По большинству этих позиций балкарская национальная психология мужественна; из женственных черт ей присущи, пожалуй, только две – вера и терпение (об этом далее).

* * *

Далее Вальтер Шубарт несколько уточняет свои взгляды: "Мужчина отделяется от целого и стремится к автономии. Он становится одиноким, монадой, личностью. Женщина же чувствует себя связанной с целым миром. Она, как растение, уходит корнями в природу. Мужчина ощущает свое тело, как инструмент и средство, как оружие, которым он борется. Женщина ощущает свое тело, как первоисточник и основу своей сущности, как сосуд, в котором она скрыта. Мужской принцип есть принцип смерти, женский же - принцип вечной жизни.

Азиатские большие культуры - китайского, русского и индусского континента - всегда имели сильный женственный оттенок. В прометеевской проявляются преимущественно мужские силы, и в этом ее проклятие. Азиатские же культуры дышат уверенностью вечно себя ощущающей жизни... Женщина легче переносит страдания, нежели мужчина, ибо она не оказывает никакого сопротивления".

* * *

С этим интересным рассуждением можно согласиться, хотя некоторые положения спорны. Как мы уже говорили, на наш взгляд, женственное есть внутреннее духа, мужественное - его внешнее, две составляющие одного единого целого. Но если женский принцип определим как принцип вечной жизни, и с этим спорить трудно, то мужской принцип, связанный с первым (женским), также есть принцип жизни, но жизни, пограничной со смертью, с небытием. Мужское есть оболочка женского, ее защита от внешнего, враждебного, опасного и поэтому находится в зоне риска, где дыхание небытия не дает полной свободы импровизации. Мужское не есть принцип смерти, а есть принцип, лежащий между жизнью и смертью.

* * *

Предварительное исследование вопроса позволяет считать, что у карачаево-балкарского народа есть своя национальная идея.

Но здесь хотелось бы лишь высказать один пример власти национальной идеи над народной душой, теперь уже отрицательной идеи, вернее оказать, использованной во зло. Мы имеем в виду период фашизма в Германии. Сколько раз выражалось удивление тем, как могла нацистская партия повести великий народ, чрезвычайно деятельный и талантливый, обладающий замечательной культурой, по пути озверения и дикости. Причин тоже было названо много, в том числе и такая, на мой взгляд, одна из главных: а именно великое множество раз отмеченная страсть немцев к порядку. После первой мировой войны, закончившейся поражением Германии и ее союзников, в обстановке голода, разрухи, инфляции, экономического кризиса, пережитого страной, начисто ограбленной странами - победителями, и пришел к власти фашизм, обещая то, чего больше всего жаждала немецкая душа, - порядок, и не просто возвращение к старому, но новый порядок, прочный, устойчивый: рабочим - работу, мелким буржуа - процветание и защиту от крупных, а тем - большие прибыли. Могла ли душа Германии, истерзанная войной и хаосом, вызванным ее последствиями, не соблазниться на эти посулы? Нет, не могла. Но в результате второй мировой войны потерпела крах не только идея о наведении нового порядка в мире, опираясь на военную силу, - рухнула и сама идея об установлении незыблемого порядка хотя бы в одной стране, рухнула и вера в такую возможность: оказалось, что жизнь - это только слабая корка на бурлящих силах вулкана, что под этой коркой, говоря словами Тютчева, "хаос шевелится". В 1979 году, побывав в ГДР и суммируя свои впечатления, я пришел к выводу, что самое точное определение, которое я могу дать, - это то, что Германия - очень тихая страна. Один из моих товарищей обратил внимание на то, что немцы на любой, по нашим понятиям, не очень трудный вопрос, часто отвечали: "Это сложно, надо подумать". Для такого целеустремленного народа, как немцы, эта тишина, эта задумчивая медлительность, если она затянется надолго и станет тягостной или бесплодной (в смысле поиска новой национальной идеи), таит опасность принесения жизни в жертву сконструированным схемам, поскольку она в эти схемы не вмещается. Эксперименты над природой, как магистральный путь науки, начавшийся в Новое время, все расширялись, пока не привели к экспериментам над обществом, над самим человеком. Ужасные последствия такого подхода и к природе, и к человеку наглядно продемонстрировал наш век.

Много об этом написано, еще больше сказано. Главный урок, который получило человечество, можно определить словами: "Нельзя делать из живой жизни средство, она - цель". В подходе и к природе, и к человеку нужно руководствоваться только заветом Гиппократа: "Не навреди". Всякой идее угрожает опасность при ее воплощении оказаться извращенной и принести вред, а не пользу, а тем более, она грозит идее национальной, поскольку ее влиянием пытаются воспользоваться различные силы. И так как ее влияние огромно, то огромен будет в этом случае и урон (при извращении идеи, разумеется), нанесенный народу и человечеству. (Еще раз оговариваемся, что национальная идея не есть в нашем понимании идея создания государства, а есть цель, для которой существует или создается государство. Но национальная идея может существовать и двигать народом, и не имеющим своего государства). Главной же целью и человечества, и народа, и отдельного человека является свобода, а главным мучением - трудность постижения ее смысла. Не об этом ли слова Иисуса Христа: "Познайте истину, и истина сделает вас свободными"? Иначе говоря, люди несвободны, они должны стать свободными, для этого им нужно постичь, познать истину. Свобода - цель, истина - средство, зло - извращенное понимание свободы, или несвобода.

11

Если кто-либо из наших знакомых расскажет нам о характере человека, которого мы не знаем, в таких выражениях, которые не позволяют уяснить пол этого человека, это, понятное дело, вызовет наше недоумение, и мы первым делом спросим: "Так кто же он - мужчина или женщина?" И, только выяснив это, мы сможем вполне понять сказанное, поскольку пол человека не есть только сумма тех или иных внешних признаков, он имеет определяющее значение для понимания психологии личности. Если мы принимаем как аксиому аналогию между индивидуумом и этносом, говоря о психологии народа, вначале мы должны выяснить, какое начало в его менталитете является преобладающим - мужское или женское.

12

Целый ряд глубоких и тонких наблюдений высказан по этому вопросу замечательным австрийским ученым (евреем по национальности) Отто Вейнингером. В частности, он говорит следующее. Нельзя считать ни мужчину, ни женщину по отдельности выразителями человеческой сущности, таковыми они являются только в их совокупности. Нельзя также думать, что каждый отдельный человек целиком принадлежит одному полу, будь то мужчина или женщина - в каждом мужчине есть женские черты характера, в каждой женщине - мужские. Характер человека, многие его склонности и привычки определяются соотношением и того, и другого начала в его душе. Поэтому есть женственные мужчины и мужественные женщины (если брать пример погрубее, зримее - женоподобные мужчины и мужеподобные женщины), но нет людей, которые были бы только мужчинами или только женщинами, это только теоретически допустимые фигуры, как бы два полюса, между которыми располагаются все реально существующие мужчины и женщины. Говоря словами самого Вейнингера: "Существуют бесчисленные переходные ступени между мужчиной и женщиной, так называемые "промежуточные половые формы". Как физика говорит об идеальных газах, т.е. о таких, которые вполне подчиняются законам Бойля и Гей-Люссака (в действительности им не подчиняется ни один газ), чтобы исходя из этих законов установить всевозможные уклонения от него в данном конкретном случае, так и мы можем принять идеального мужчину и идеальную женщину, как типичные половые формы, которые в действительности не существуют".

13

Это та же самая двуполюсность, которую интеллект человека усматривает в животном и растительном царстве, в мире физических явлений - плюс и минус, в мире мифологических абстракций - небо-земля, в области философии - дух и материя, наделяя их теми же самыми "мужскими" или "женскими" свойствами. Ученые, поэты, мыслители давно уже отмечали в своих наблюдениях над характером того или иного народа иди населения целых регионов преобладание мужских или женских качеств: в северных и западных - первых, восточных и южных - вторых.

14

Здесь, чтобы защититься от человека, который немедленно сделает вывод, что народ с мужским характером "лучше" народа с женским, поскольку массовое сознание, базируясь на стереотипах, всегда делало вывод в пользу мужчины, нужно привести конкретные примеры, но вначале задать вопросы: "Кто лучше - мама или папа? Брат или сестра? Дядя или тетя? Дедушка или бабушка?" "Так-то оно так, - скажет кто-то, - но все-таки мужчина-это мужчина: храбрый, сильный, умный" и т.д. и т.п. Но не каждый мужчина - храбрец и не каждая женщина - трусиха, как и не каждый умница, силач и прочее. Объяснять подобные батальные истины скучно, да, пожалуй, и не нужно. Поэтому обратимся к конкретному примеру, хотя бы к психологическому портрету того же русского народа, одного из самых деятельных, могущественных и воинственных в мировой истории, к портрету, каким он представлялся некоторым русским мыслителям, например, к мыслям Николая Бердяева. Характерно название одного из разделов его книги "Судьба России" - "О "вечно бабьем" в русской душе". Раздел этот написан по поводу одного из эпизодов книги другого русского писателя и философа - Василия Розанова, который так передал свои ощущения при встрече на улице с конным полком: "Произошло странное явление: преувеличенная мужественность того, что было пред мною, - как бы изменила структуру моей организации и отбросила, опрокинула эту организацию в женскую. Я почувствовал необыкновенную нежность, истому и сонливость во всем существе..."

15

Бердяев так комментирует этот эпизод: "Это замечательное описание дает ощущение прикосновения если не к "тайне мира и истории", как претендует Розанов, то к какой-то тайне русской истории и русской души. Женственность Розанова, так художественно переданная, есть также женственность души русского народа". "Русский народ не чувствует себя мужем, он невестится, чувствует себя женщиной перед колоссом государственности...". И далее: "Великая беда русской души в том же, в чем беда и самого Розанова, - в женственности, переходящей в "бабье", в недостатке мужественности (которую, конечно, нельзя путать с мужеством, этого качества в русском народе с избытком. - М. Дж.), в склонности к браку с чужим и чуждым мужем".

Василий Розанов, много размышлявший над этими вопросами, писал: "Бисмарк, вращавшийся в пору петербургского посольства в нашем обществе и присматривавшийся к русскому характеру, говорил, что он "необыкновенно женственен". "Русские имеют свойство отдаваться беззаветно чужим влияниям... Именно, вот как невеста и жена - мужу..."

Говоря об увлечении читающей России европейской философией и литературой, Розанов говорит: "Если бы Русь зачиталась вдруг Пушкиным, стала его цитировать на перекрестках улиц, в каждом номере газеты, во всяком журнале... - нельзя представить и вообразить!!! "Русские стали бы на себя не похожи", до такой степени увлекаться чем-нибудь непременно из Европы есть единственное "похожее на себя" у русских, у России... Женщина, вечно ищущая "жениха, главу и мужа"... Далее Розанов так определяет силу женского начала: "Женственное" - облегает собою мужское, всасывает его. "Женственное" и - "мужское" - как "вода" и "камень". Сказано - "вода точит камень", но не сказано "камень точит воду". Он ей только "мешает" бежать куда нужно, "задерживает", "останавливает". "Мужское" во всяком случае - сила, она слабее ласки. Ласка всегда переборет силу. "Тевтонское нашествие" упало бы в "Русь", как глыба земли в воду. Замутило бы ее, расплескало бы ее, но, в конце концов, растворилось бы в ней". (Как, например, монголы, завоевав Китай, растворились среди китайцев). Последняя фраза Розанова относится к словам Бисмарка о том, что женственные русские характеры в сочетании с мужественным германским элементом могли бы дать чудный материал для истории.

16

И снова обратимся к Николаю Бердяеву "Русский народ не хочет быть мужественным строителем, его природа определяется как женственная, пассивная и покорная в делах государственных, она всегда ждет жениха, мужа, властелина. Россия - земля покорная, женственная". "Русский народ хочет быть землей, которая невестится, ждет мужа". "Россия невестится, ждет жениха, который должен прийти из какой-то выси, но приходит не суженый, а немец-чиновник и владеет ею. В жизни духа владеют ею то Маркс, то Штейнер, то иной какой-нибудь иностранный муж".

17

И Розанов, и Бердяев соглашаются с тем, что душа России - женственная душа, мягкая, отзывчивая, нуждающаяся в оплодотворении идеями других народов, и в то же время мощная, необоримая, с которой не справиться никакому, даже самому мужественному германскому духу. Но если Розанов считал женственность души русского народа силой, то Бердяев склоняется к тому, что русский народ должен выявить в себе мужское начало, проявить его, видя смысл начавшейся первой мировой войны в том, что он "может быть лишь в выковывании мужественного, активного духа в русском народе, в выходе из женственной пассивности".

18

Итак, оказывается, что в душе одного из самых великих народов планеты, в создании государства которого участвовали мощные характеры типа Петра Первого, преобладает начало женское - не случайно для народа царь был батюшка, а сама Россия или, скажем, Волга – матушка. Вспомним и у Александра Блока:

"О, Русь моя! Жена моя..." Женское начало преобладает в душе другого крупного народа - еврейского (но об этом далее). Поэтому необходимо четкое уточнение: нельзя ставить вопрос, кто лучше - мужчина или женщина, и нельзя думать, что народ с женственной душой ниже народа с душой мужественной (с преобладанием мужского начала в ней). "Так - то оно так, - скажет читатель, - но ведь одни народы внесли в мировую историю и цивилизацию, культуру больше, другие - меньше. От чего-то же это зависит? Может быть, дело не в последнюю очередь в том, какое начало является основным?" Но кто может сказать, чей вклад больше - женственных китайцев или мужественных японцев, женственных арабов или мужественных иранцев, русских или немцев? Правда, вполне может быть и так, что наилучшим является равновесие обоих начал в душе того или иного этноса; и - вполне возможно, что таким народом были греки - эллины.

Еще одно добавление. В применении к народам понятия "женственный - мужественный" всегда есть относительность, осмыслить которую можно только в том случае, если брать его в глобальном масштабе. Например, белая раса (европеоидная) в целом является расой с преобладанием мужского начала, а черная - женского. Но внутри той же белой расы народы, которые к ней относятся, опять будут делиться на те же два полюса по отношению друг к другу. То же самое и внутри отдельного этноса, обычно по линии "север - юг". Можно привести в качестве аналогии такой пример. Магнитный брусок имеет два полюса - плюс и минус. Если его распилить пополам, два полюса все равно останутся, и так до бесконечности. "Большое подобно малому, малое - большому". Все во всем.

19

После довольно пространного, но необходимого вступления, мы можем теперь попытаться выявить одно из двух определяющих начал в душе балкарского (а возможно, как и было оговорено, всего карачаево-балкарского) народа. Можно, начать с наличия склонности к тому или иному занятию. Конечно, любой народ в мире занимается всем, что ему необходимо для существования. Вопрос в том, соответствует ли данное ремесло или профессия его сущности, доставляет ли оно ему удовольствие как процесс или является делом вынужденным?

Типично женское занятие - работа в сфере обслуживания. Но при широкой возможности трудиться в этой сфере, поскольку в Балкарии множество курортов, турбаз и т. п., вряд ли во всей республике найдутся хотя бы два-три официанта-балкарца. Очень мало среди них и поваров, продавцов, более того, нет к этому склонности и у балкарок. И если кому-то доставляет удовольствие торговля на рынке, его шум, краски, запахи, сам процесс купли-продажи, людская толчея, то в большинстве своем балкарцы постараются продать свой товар подешевле, но побыстрее, и с облегчением почувствовать себя свободными. Базар - не их стихия. Они прекрасно понимают, что торговля - занятие почтенное и нужное, что торговлей занимался и сам пророк Мухаммад, но преодолеть своей антипатии не могут, и уж тем более трудно заставить балкарцев торговать каким-нибудь мелочным товаром. Мужчина может пойти на это, но где-нибудь в далеком городе, где его никто не знает, но никак не у себя. Одним словом, торговать нужно, коммерция - дело необходимое, но по-крупному, и желательно оптом - таково внутреннее убеждение балкарца. Даже среди балкарок тех, кому торговля на рынке, сам этот процесс приносит удовлетворение, удовольствие, мало.

20

Типично женская черта - постоянная забота о доме: его расширении, убранстве, отделке и т.п. Одним словом, устройство гнезда. Для народов с женской ментальностью эти заботы всегда будут на одном из первых мест. К сожалению, балкарцы такой чертой не отличаются и особой тяги к комфорту не испытывают Часто можно услышать по поводу человека, отстроившего себе большой особняк: "И чего он старается? В футбол, что ли, будет там играть?" И это не потому, что говорящий завидует, а потому, что искренне не понимает смысла строительства столь обширных хором. По мнению балкарца, то, что сверх необходимого, - не нужно. Для большинства дом - нечто вроде гостиницы (речь идет о мужчинах), куда они вечером приходят с работы; а если это выходной, то и тогда мужчина будет возиться по хозяйству, смотреть за скотом и т.п., то есть опять-таки в дом зайдет только вечером.

21

Национальная кухня у народов с женской ментальностью отличается тонкостью, чрезвычайным разнообразием, тщательностью приготовления, умением из малого количества продуктов приготовить нечто своеобразное, с изящной сервировкой. В балкарской же кухне, хотя и насчитывается большое количество блюд, - наряду с изысканно-фантазийными много и простых - двух-, трехингредиентных. И вообще, любому другому блюду на свете балкарец предпочитает отварную баранину с зеленью и мясной бульон, беря во внимание полезность и питательность чистого продукта. А если нужен, скажем, пример из литературы, то из всех, к кому наведался Чичиков в поэме Гоголя "Мертвые души", будь на его вместе балкарец, более всего по душе ему пришлось бы гостеприимство Собакевича.

22

Приблизительно так же обстоит дело и с национальной одеждой. Она у балкарцев многообразна. И в этом случае следует отметить "мужские" черты - нелюбовь к большому количеству деталей, особенно мелких, склонность к однотонности и чистым цветам; на первом плане не вычурность и пышность, а удобство и подчеркнутая простота. Любимые цвета - синий, белый, золотистый (солнечно-желтый), бордо, черный.

23

Все эти принципы мы находим воплощенными и в народно-прикладном искусстве. Балкарец способен понять изящество и красоту работы китайского мастера, не оставившего необработанным ни одного сантиметра чаши, покрыв ее мелким, тонким рисунком. Но сам балкарский мастер поступит по-иному, рационально, ограничившись нанесением на эту поверхность нескольких крупных узоров. То же самое - на балкарских войлочных коврах - кийизах; используются чаще всего два, три, четыре цвета, гармония достигается их сочетаниями, расположением деталей на свободном пространстве фона. Цель мастерицы всегда наглядна - добиться не изящества и богатства красок, а благородства линий и колорита. Узоры крупные, отчетливые, будь то на коврах с древней космогонической символикой, самых древних, или более поздних образцах.

24

Из сказанного можно сделать один вывод - балкарская ментальность не включает в себя искусство детализации, подробности ей не интересны. Балкарское мышление монументально. Быть может, это нагляднее всего проявилось в архитектуре: боевые башни с их минимумом отделки и декоративных деталей, дома, сложенные, как и башни, из огромных тесаных камней или из массивных бревен, с мощными балками на таких же мощных столбах. Все прочно, устойчиво, крупно, вечно.

25

Характер ментальности не может не отражаться и на внешнем облике народа, на строении, тела, чертах лица и т.п. Народы с мужской ментальностью отличаются от народов с женской большими размерами тела. У балкарцев более распространен нормостенический тип телосложения. Людей с гладкими чертами лица среди балкарцев мало, это, по всей видимости, больше характерно для женственных народов.

Из тех внешних проявлений ментальности, которые мы анализировали (работа в сфере обслуживания, торговля, устройство дома, кулинария, одежда, прикладное искусство, архитектура, внешность), ни одной женской черты не оказалось.

26

Перейдем теперь к проявлениям ментальности в духовной культуре, в первую очередь к фольклору. И здесь бросается в глаза одно яркое обстоятельство: пристрастие безвестных авторов древних песен к последовательности изложения событий. Карачаево-балкарская песня не нарушает хронологический ряд, она обязательно начинается с завязки, проходит кульминацию и только затем сообщает о том, чем все закончилось. Если и есть нарушения, то мнимые. Например, в начале песни может быть сказано, что герой набега погиб, но затем непременно пойдет последовательное повествование. Если бы автором "Илиады" был балкарец, он никогда бы не начал повествование с противостояния Агамемнона с Ахиллом, уже давно воюющих под стенами Трои; он начал бы с пира богов, на котором разгорелась ссора между богинями из-за яблока, предназначенного самой красивой и т.д.

27

Сказанное полностью относится к прозаическим жанрам фольклора. В понимании балкарца, хорошее повествование - это повествование последовательное, ясное и ни в коем случае не обремененное побочными, не относящимися к делу подробностями, отвлекающими от сути. Редки в песнях и различные поэтические украшения-метафоры, сравнения, гиперболы и т.п. Они появляются, только если нужно что-то выделить, подчеркнуть, выпятить, но никогда для того, чтобы проявить, продемонстрировать искусство певца. Ни пышности, ни вычурных оборотов речи, ни украшательства, ни столь много мягкого, теплого, ублажающего сердце; все просто и сурово, но и мощно, - таково первое впечатление от знакомства с нартским эпосом и историко-героическими песнями карачаево-балкарцев. Предвижу возражение: "Но это эпос, суровые времена, суровые нравы". Но такой же характер носит и народная лирика. Ясно, что мужчина более сдержан в проявлении своих чувств, чем женщина: она может позволить себе то, что мужчина расценит как слабость. О той же сдержанности свидетельствуют даже песни-плачи. В качестве примера приведем замечательную песню, повествующую о выселении балкарцев в Среднюю Азию в марте 1944 года. Безымянный автор, повествуя о народной трагедии, о смерти женщин, стариков и детей, о расставании с родиной, нигде не позволяет себе сбиться на жалобу, нигде не говорит о том, что кто-то плачет, - нет, плачут не люди, а горы, скалы, деревья.

28

Что касается литературы, то главные черты поэзии крупнейшего выразителя национального духа Балкарии Кязима те же самые, что и в фольклоре - лаконизм, отсутствие велеречивости, сдержанность, простота, благородство, прямота. В поэмах - четкая последовательность изложения, ясная логика мысли.

29

Важный показатель ментальности - манера выступления перед аудиторией и оценка аудиторией той или иной манеры речи. Ораторы, слова которых льются плавно, ровным потоком, гладко, среди балкарцев встречаются редко. Чаще всего это или бурные, эмоциональные всплески, или напряженные, несколько замедленные речи. Впечатление такое, что оратор боится нарушить логику рассуждения, впасть в противоречие, что будет немедленно замечено аудиторией или самим оратором. В последнем случае он воспримет это как непростительный промах. Поэтому, если и попадаются иногда гладкоречивые ораторы среди балкарцев, аудиторией они воспринимаются как некая диковина, но убедить ее в чем-то им удается редко, поскольку она, в силу своей ментальности, ценит прежде всего логику, аргументацию, изложенную четко и ясно, прямо, а не изящество и плавность.

30

Приверженность логике - типично мужская черта, как и последовательность в мыслях и поступках. В балкарском менталитете эти две черты - одни из самых главных; чисто эмоциональное выступление на него действует слабо, чужую речь он воспринимает прежде всего рассудком. Эмоция, по восприятию балкарца, - только служанка логики или показатель искренности оратора, не более. Из этого вытекает один крупный недостаток в характере балкарца - любой вопрос он пытается обдумать со всех сторон, даже тогда, когда дело не терпит отлагательств, выискивая, нет ли противоречий в том решении, которое ему пришло в голову. И не потому, что не хватает решимости. Это относится почти к любому вопросу, даже пустяковому. Поэтому среди балкарцев часто встречаются люди, производящие впечатление медлительных. Правда, следует отметить, что почти столь же часто встречаются балкарцы, которые рубят с плеча, без раздумий, но в данном случае как бы нарушение менталитета, диктующего предварительное оправдание логикой, объясняется тем, что второй тип ищет логику уже после того, как совершил действие. Это выражается в долгом раскаянии, если решение было ошибочным, или в долгом рассуждении, почему вышло так удачно. Просто так сделать и забыть балкарец не может, ему обязательно нужно докопаться до сути. И так - во всем. Прекрасной иллюстрацией к сказанному может послужить анекдот о пастухе - балкарце, заметившем на обочине дохлую цаплю. Пастух подошел к птице, которую дотоле никогда не видел, стал осматривать и так и сяк, пытаясь определить, что это за диковинка. Когда это ему не удалось, а спросить было не у кого, он вытащил нож, обрезал цапле ноги и клюв, и со словами: "Ну вот, теперь она похожа на орла",- успокоенный, отправился домой. Хоть ложное, но все-таки объяснение. Анекдот есть анекдот, но он отлично выражает одну из особенностей балкарского характера.

31

Приверженность, можно сказать пристрастие, балкарца к последовательности и логике исключает наличие в национальном характере такой неприятной черты, как хитрость. И действительно, полагаю, что с этим согласятся все, хитрость балкарцам несвойственна. Есть народы, у которых эта черта - прирожденная, естественная. Поэтому она воспринимается как нечто само собой разумеющееся и понятное, она, можно сказать, эстетизирована. Но хитрый балкарец в глазах окружающих его сородичей воспринимается как аномалия, почти как урод, - все равно, что медведь, вздумавший двигаться по-лисьи. Хитрый балкарец вызывает у своих соплеменников или презрение, или негодование. Во всяком случае, если о ком-то окажут: "Къой-кьой, бош, хыйлачы адамчыкъды" - "Да что о нем говорить, пустой, хитрый человечек", а именно так и говорят в большинстве случаев, мы можем понять, что хитрость не просто отрицается, но и презирается - "человечек", даже если этот "человечек" двухметрового роста. Во всяком случае достаточно усвоило эту черту только балкарское чиновничество: если быть точным, оно хотело бы его усвоить, но поскольку хитрость в балкарском менталитете отсутствует, то она просто-напросто исказила их (балкарских чиновников) характер до уродливости - в искусстве хитрости они так и остались подражателями. Если же кто-либо из этого сословия хочет похвалить другого за умение приспосабливаться - а что есть хитрость, как не это умение? - он говорит: "О, это большой дипломат!" - хотя перед ним пример обыкновенного лицемера, труса и подхалима.

32

Тем же пристрастием к логике и последовательности можно объяснить некоторые другие черты балкарского национального характера - стремление к объективности в оценке черт народов, с которыми балкарцы непосредственно граничили и которых хорошо знали. Бывая в фольклорных экспедициях и расспрашивая стариков и пожилых людей о взаимоотношениях с соседними народами, я мог убедиться в этом непосредственно. Балкарцы легко признают, что осетины народ более сплоченный и отзывчивый, что сваны превосходят их в радушии и гостеприимстве (один из информаторов, уроженец Баксанского ущелья, сказал так: "Вот у нас самые гостеприимные - это жители Черекского ущелья, но сваны их превосходят"), что кабардинцы более дисциплинированны и пунктуальны, особенно в соблюдении традиций, что русские более мастеровиты и т.п. (При этом ни разу никто не сказал, что балкарцы кого-то в чем-то превосходят; балкарская ментальность отвергает даже такое, косвенное самовосхваление).

Каждый знает по своему опыту, как непросто признать чье-либо превосходство. Отчего же такая легкость? Вероятно, оттого, что балкарец находит утешение в том, что сумел быть объективным. Иными словами, он угодил своему менталитету, приблизился к пониманию. Плохо то, что вслед за пониманием у балкарца не следует стремление сравняться или превзойти.

33

Кстати говоря, наибольшим уважением из народов, с которыми балкарцы граничили непосредственно, у них пользовался тот народ, с которым у них были частые стычки, - сваны (разумеется, больше встреч было дружеского характера - совместный труд, участие в праздниках, родственные связи и т. п.). И это несмотря на то, что сваны - христиане, а балкарцы - мусульмане. Причину один из стариков выразил как нельзя лучше: "Эбзеле жау бола да, шуёх бола да биледиле" - "Сваны верны и во вражде, и в дружбе". И здесь, как мы видим, в основе лежит тот же признак - постоянство: то, что народ ценит в себе, он ценит и в других.

34

Еще один порок, отсутствующий в балкарской ментальности и потому представляющийся чем-то чужеродным, ненужным, отвратительным, - лицемерие. Ни льстить, ни лицемерить по-настоящему, искусно, балкарец не умеет, а если и пытается, даже ради достижения самой благой цели, это получается у него грубо, неуклюже, примитивно.

Если же это случайно удается, то это так удивляет самого льстеца, что он непременно похвастается: вот мол, недавно я одному подольстил, а он клюнул.

35

Но, как гласит мудрая русская пословица: "Нет худа без добра, и добра без худа". С отсутствием в балкарском менталитете хитрости и лицемерия связано и отсутствие артистизма, легкости в общении, гибкости - одним словом, красивых и тонких женских черт, украшающих жизнь, вносящих в нее разнообразие, цвет, вкус, изменчивость. Отто Вейнингер писал: "Стоит женщине услышать шаги, почувствовать присутствие или увидеть, наконец, мужчину, который вошел туда, где она находится, как она моментально становится совсем другой. Все манеры, движения ее меняются с непостижимой быстротой".

Типичный балкарец - всегда почти один и тот же. Здесь уже было названо слово, во многом определяющее суть национального характера балкарского народа, - ПОСТОЯНСТВО. Изменчивость, быстрая смена настроений, свойственные южным, женственным народам, совершенно чужды балкарцу; более того, он считает таких людей (и зачастую несправедливо) вертлявыми, несерьезными, неустойчивыми. Капризный человек выводит его из себя - если это мужчина; к женщине балкарец относится снисходительно, поэтому капризы ей прощаются легче, но и то не всегда. (Если мы сейчас говорим о мужчинах, то это потому, что именно они, их психология определяет национальный характер балкарского народа, в котором мужское начало намного превалирует над женским).

36

Понятно, что, обладая таким характером, балкарец очень редко сумеет быть дамским угодником, вовремя и тонко преподнести женщине комплимент, поддерживать светскую беседу обо всем и ни о чем. Это ему скучно и тягостно.

О Наполеоне Бонапарте рассказывают, что, когда знаменитая писательница мадам де Сталь спросила у него, надеясь на комплимент: "Сир, кого вы считаете самой великой женщиной?", полководец, не задумываясь, с солдатской прямотой ответил: "Ту, которая вырастила больше детей", чем, как говорят, нажил в лице мадам де Сталь непримиримого врага. Нечто сходное с этой прямотой есть и в балкарском характере. Из пятнадцати человек, которым я рассказывал этот анекдот, только один ответил: "Ну, назвал бы ее, что ему стоило?" Все остальные отреагировали сходно: "Правильно сказал". Можно подумать, что при таком характере балкарец, будет относиться к женщине жестко, помыкать ею. Ничуть не бывало - отношение к ней деликатное, и женщина пользуется всеми правами, которые ей нужны; это подруга, а не домашняя рабыня, что отмечалось немецким ученым Генрихом - Юлиусом Клапротом у карачаевцев еще в начале XIX века и что справедливо и для балкарцев. На причинах такого положения следует остановиться чуть подробнее.

Стереотип в отношении мусульманских народов, сложившийся у европейцев: "Угнетенная женщина Востока", - ложен, как и всякий стереотип. Дело не в религии и не в том, в каком регионе живет народ, а в том, какое начало в его характер является преобладающим. Человек всегда судит о других по аналогии с собой. Коварный думает, что коварны все, доверчивый - что доверчивы все и т. п. Доверчивость - чисто мужская черта, свойственная женщине только в ранней юности. Женщина практична, у нее безошибочная интуиция, и потому она обманывается только тогда, когда ей это - хочется самой, зная при этом в глубине души, что дело обстоит совсем не так и что собеседник или собеседница лжет. А поскольку непостоянство свойственно женщине по самой ее природе (разумеется, речь идет не о влюбленности и супружеских изменах; а о быстрой реакции и смене настроений, переменчивости: женщина легко поддается влияниям - не потому, что легковерна, а потому, что, как писал Отто Вейнингер: "У нее нет убеждений"), то представители народов с женственным характером будут питать инстинктивное недоверие к женщине, стараясь держать ее в затворничестве (арабы, китайцы) или держать ее в черном теле. У народов же с мужской ментальностью отношение к женщине будет снисходительным: постоянство в мужчине заставляет его предполагать это качество и в своей подруге. Поэтому балкарские семьи в большинстве своем - крепкие, хотя процесс разрушения семейных уз, процесс мировой, не обошел и их. Все базируется на простых правилах доверия друг к другу, муж не вмешивается в решение разных мелких дел, оставляя за собой право решать главные, важные вопросы. Беда, если муж обладает набором женских качеств - капризен или сует нос не в свои дела, интересуется каждой мелочью, - для балкарки это непереносимо, и тогда доходит до развода, если кто-либо из супругов не смирится, согласившись терпеть. Избить женщину или даже ударить - самый позорный в понимании типичного балкарца поступок. Но сейчас появились и такие уроды.

37

Оборотной стороной любви к логике и последовательности, постоянству является, как уже говорилось выше, инерция. Типичные балкарцы - заскорузлые консерваторы, решиться на какие-либо перемены их могут заставить только чрезвычайные обстоятельства. Правда, решившись на это, они будут точно так же последовательны. Балкарцу трудно принять решение, но отказаться от него еще трудней, он считает это позором. Например, все могут отлично понимать, что тот или иной обычай давно устарел, высказывать мысли о том, что надо бы его отменить, но будут следовать ему, рассуждая:

"Не мной придумано, не мне и отменять". Показательно правило, зафиксированное в устном этическом кодексе балкарцев и карачаевцев "Тау адет": "Айтма, айтсанг а - къайтма" - "Не говори, а если скажешь - не отступай". И если балкарец что-то пообещал, то, скорее всего, сдержит свое обещание. Заставить балкарца переменить сложившееся у него мнение очень трудно, искоренить его до конца - и вовсе не возможно. Поэтому для него необычайно важно следование правилу: "Береги честь смолоду" - однажды совершенный проступок помнится долго, даже если это было в детстве: в то, что человек меняется и иногда достаточно радикально, типичный балкарец не верит.

38

Тот же консерватизм - если обратиться вновь к такому объективному источнику, как фольклор, - диктует требование ничего не добавлять к однажды кем-то сложенной песне, из опасения, что в сюжете окажутся ошибки и неточности. Балкарец очень уважает факт, документальность, точность и поэтому не любит домысливания. Разумеется, исключить вмешательство вымысла в фольклор невозможно, более того, вымысел необходим, поскольку часто выражает суть лучше, чем самый точно переданный факт; но показателен сам запрет. Балкарцу кажется, что древние певцы точнее следовали этому правилу, поэтому говорят: "Эски жырлада ётюрюк жокъду" - "В старых песнях нет лжи". Не знаешь всего текста песни целиком - не пой, домысливая, не меняй.

39

Как народ, главной чертой которого является постоянство - со всеми его положительными и отрицательными сторонами, - балкарцы склонны к эпической оценке всего и вся, являются народом моральным, то есть оценивают все происходящее, все события и поступки с точки зрения того, хорошо это или плохо, добро или зло. Нельзя думать, что это влияние ислама - мусульманами балкарцы стали недавно, лет двести назад; нет, это одна из черт их менталитета. И в этом опять обнаруживается преобладание мужского начала. Логика женщины: "Я всегда права"; "Все, что я делаю, - правильно и хорошо"; "Все, кто поддерживает меня, - хорошие люди; все те, кто возражает мне и не соглашается со мной, - плохие люди". Соответственно в народах с преобладанием женского начала в менталитете такая логика будет преобладающей, а моральная рефлексия, навязанная, скажем, религией, будет только внешней оболочкой, чем-то, что легко будет отметаться в критической ситуации. Поэтому женщина обычно легко прощает и объясняет свои проступки, она не чувствует себя в такой степени ответственной за все, что с ней связано.

Не то с логикой мужской. Свалить ответственность на кого-то другого - означает изменить себе, признать, что ты совершил поступок под влиянием другого, признаться в своей подчиненности, несамостоятельности, слабости. Одной из лучших черт балкарского народа следует считать поэтому то, что чаще всего балкарец не отрицает свою вину и не старается переложить ее на другого. Попытки запирательства обычно кончаются плохо: измена менталитету оказывается тяжелее, чем признание вины. Балкарец живет, постоянно пытаясь увидеть себя глазами других, пытаясь угадать, а что сказал бы тот или иной человек по поводу его слов и действий. Разумеется, такое состояние души в некоторой степени ограничивает ее свободу, но с этим ничего не поделаешь.

40

Показательно в этом смысле отношение к собственности. Отто Вейнингер, обосновывая тезис об отсутствии у женщин понимания значения собственности, писал: "Клептомания сильнее развита у женщин, чем у мужчин: клептоманы (воры без нужды) почти исключительно женщины. Женщине доступно понятие власти, богатства, но не собственности. Женщина-клептоманка, случайно настигнутая на месте преступления, всегда оправдывается тем, что по ее ошибочному предположению все это должно было принадлежать ей".

Разумеется, воровство никогда и ни у кого не могло найти одобрения, ни у одного народа. Вопрос в том, каково отношение окружающих к вору или шире - вообще к преступнику. Могут жалеть его, видеть в нем больного, заблудшего, но могут относиться, как американцы: в XIX веке, которые, как писал Алексис де Токвиль, видели в преступнике изверга и врага рода человеческого; иные могут и восхищаться удачливым вором. Но наверняка отношение к нему у народов-женщин (пусть читатель простит мне это словосочетание, вводимое для краткости) будет более снисходительным. Мелкий воришка вызывает у балкарцев насмешку, ему могут дать презрительную кличку, например, "куроцап", и человек проживет с ней всю жизнь. Крупный вор вызывает ненависть: уважение к чужой собственности в балкарце развито сильно. Поэтому все преступления, связанные с похищением чужой собственности, и человек, совершивший их, осуждаются однозначно, бесповоротно, без всяких скидок на различные обстоятельства. Даже удачливым, виртуозно крадущим вором не восхищаются. Одним словом, балкарец рассуждает просто: "Вор есть вор, существо презренное, и крадет потому, что не хочет работать".

41

Балкарец чаще всего сострадателен, способен проникнуться горем другого человека. Но наряду с людьми, легко жертвующими временем и имуществом, теплом сердца, чтобы помочь другому, среди балкарцев встречается и другой, весьма отвратительный тип - мелочный, скаредный, чья философия точно выражена в русской поговорке: "Моя хата с краю...". Можно, конечно, списать это на обстоятельства жизни на чужбине, в Средней Азии, когда каждая семья была вынуждена сама бороться за выживание, но это объяснение слишком легкое. Полагаю, что этот тип сложился позже. Во всяком случае, - чаще всего это люди, попавшие "из грязи в князи", разбогатевшие всеми правдами и неправдами, может быть, и тяжелым трудом, и теперь твердо убежденные в том, что их менее состоятельные соседи и односельчане завидуют им и только и мечтают о том, как бы чего урвать от них. Балкарское мышление, как мы уже говорили, склонно к монументальности, тяготеет к крупным формам, масштабности, отрицает мелкое и мелочное, и поэтому такой тип - видимо, порождение не менталитета, а времени первоначального накопления капитала, через которое медленно проходит страна.

42

Равенство людей трезвый ум балкарца отрицает напрочь и отрицал всегда. Существует множество критериев, по которым люди неравны, - способности, моральные качества, трудолюбие и лень, храбрость и трусость, предприимчивость и инертность, бездеятельность, здоровье и болезнь и т. д., и об этом неравенстве балкарец, как можно понять по фольклору, знал всегда и никогда не мечтал об обществе, основанном на равенстве. Иное дело справедливость. Согласно балкарской ментальности, справедливое общество то, где царит принцип: "Каждому по труду".

43

Прямота, присущая балкарскому характеру, имеет свою оборотную сторону – грубость. И, если прежде грубость пресекалась благодаря авторитету старших, стиралась строгим воспитанием (считалось, что грубость - признак раба, - крепостного и не приличествует благородному узденю), то сейчас, после всемерного разрушения веками складывавшейся системы воспитания и отношений в обществе, эта черта проявляется часто. И одним из ее проявлений является сквернословие - иногда совершенно открытое, не стесняющееся ни женщин, ни детей. (В отношении стариков сдержанность более или менее соблюдается). Прежде такое положение было немыслимо, более того, "Тау адет" прямо указывает: "Анамауузну аузун буз" - "Сквернослову разбей губы".

44

Чинопочитание - настоящее, внутреннее, искренне полагающее, что тот или иной человек выше окружающих, потому что занимает высокий пост, - типичному балкарцу несвойственно. Конечно, он будет подчиняться чиновнику вынужденно или из какой-либо выгоды, но признавать его превосходства не будет. Почтение, которое оказывается начальнику, даже в том случае, когда все знают, что перед ними отпетый негодяй, взяточник и вор, есть следствие страха перед государственной мощью и ее бездушием, которые были внушены балкарцам периодом геноцида и выселения, еще ранее - репрессиями 20-30-х годов. Сейчас, по мере того, как гигантская пирамида власти постепенно оседает вниз, когда померк олимпийский ореол над ее вершиной и распространилась хоть какая-то видимость гласности, этот страх постепенно проходит.

45

Вероятно, в мышлении каждого народа есть особый "пунктик", на котором оно зациклено, некий непреложный принцип, нарушение которого для истинного представителя этого народа непредставимо, не укладывается у него в голове. Балкарец твердо убежден, что справедливость можно нарушить только заблуждаясь или недопонимая. Представить себе, что можно сознательно нарушить справедливость, балкарец не может, для него это настоящий барьер, нонсенс. Столкнувшись с таким фактом, он глупеет на глазах и только повторяет: "Не может быть! Но ведь это несправедливо! Как же так можно!" В глубине души балкарец убежден в том, что, в конечном счете, мир основан на справедливости и что люди грешат против нее лишь по неведению, и это положение является для балкарца фундаментальным; но тут он чувствует, что устои его миропонимания начинают рушиться, а смириться с этим, конечно, трудно. Хочу уточнить - данная вера для балкарца является чем-то само собой разумеющимся, существующим в его сознании, вернее, в подсознании, с детства и потому есть часть инерции мышления, поскольку нуждается в проверке опытом; но опыт опровергает аксиому балкарского мышления и говорит, что сознательное нарушение справедливости, даже самой простой и очевидной, встречается на каждом шагу. Но поскольку вера в ее непреложность заложена в самой глубине балкарской ментальности, смириться с этим она не может, спасаясь придумыванием различных, часто весьма наивных объяснений и оправданий.

46

Такая, противоречащая повседневному опыту вера, разумеется, является для ее носителя источником всяких злоключений и передряг, поскольку из нее произрастает беспечность. Это, "конечно, сугубо мужская черта - женщина в силу своей практичности редко бывает беспечной. Но отсюда же берет свое начало природный, а не приобретенный оптимизм, который все же прочнее, чем благие упования, основанные на расчете. Можно очень трезво взвесить, казалось бы, все за и против, прийти к выводу, что все будет замечательно, и преисполниться ликованием. Но жизнь часто опрокидывает самые точные прикидки, и выросший на них оптимизм рассыпается в прах, в то время как оптимизм прирожденный можно вырвать только с душой. Думаю, что присутствию такой черты, как непреложная вера в справедливость, балкарский народ во многом обязан: не в последнюю очередь благодаря ей он избежал озлобления, обессиливающего душу, выстоял в немыслимо трудных условиях геноцида и жизни на чужбине. В этом смысле русский мужик с его знаменитым "авось" и "ничего" - родной брат типичного балкарца.

47

Другая черта балкарского характера, произрастающая, как из семечка, из этой веры, -доверчивость. Балкарец - существо неумышленное и незлоумышленное, а потому и других представляющее такими же. По этой же причине подозрительность ему совершенно чужда. Обмануть типичного балкарца не составляет никакого труда. Возьмем такую ситуацию, как первое знакомство. По психологическому настрою в этой ситуации можно разделить людей на два преобладающих типа. Одни верят первому знакомому полностью, а затем, по мере завязывания отношений и лучшего узнавания его, это доверие уменьшается или остается на прежнем уровне. Другие долго присматриваются и лишь затем делают выбор - доверять или нет. В большинстве своем балкарцы относятся к первому типу, непрактичному, поэтому часто разочаровываются или разочаровывают других, поскольку тоже требуют к себе полного доверия с самого начала знакомства.

48

Помнится, лет пятнадцать тому назад один аспирант из Средней Азии, у которого было много знакомых балкарцев, говорил автору: "Вы, балкарцы, - несовременные люди, неприспособленные. Сейчас нужно жить хитростью, быть гибкими, скрытными, а у вас все на лице написано, да еще и крупными буквами. Вот у нас есть небольшой народ, язгулемцы, вы на них похожи, такие же прямолинейные. Ты не обижайся, но все-таки согласись, человек без хитрости несколько примитивен". Автор с этим положением не согласился, попытавшись доказать, что хитрость не показатель тонкости ума, но убедить собеседника не смог, даже приведя знаменитый афоризм: "Нет ничего противнее мудрости, чем хитрость".

Конечно же, любой народ всегда думал и думает о себе, пытаясь определить свои отличительные свойства, выделить свои главные черты - понять, одним словом, свой национальный характер. Полагая, что заключение народа, в отличие от заключения, сделанного одним человеком, окажется более объективным, мы должны признать высокую ценность подобного свидетельства народа о самом себе. В случае с балкарцами оно имеется.

Основным самоназванием балкарцев является термин "таулула" - "горцы". Этим же термином до недавнего времени, судя по фольклору, пользовались и карачаевцы, затем оно у них было постепенно вытеснено основным этнонимом. В балкарском языке есть понятие "таулулукъ" - в буквальном переводе "балкарство" или, поскольку оно не ново, а существует давно, "карачаево-балкарство". Некоторые полагают, что этот термин означает воспитанность человека в духе балкарских традиций и применяется к человеку, исповедующему традиционные ценности. Но это не так, и мы приведем пример применения термина, ясно показывающий, что вкладывается народом в это понятие. Сельчанин купил на базаре в соседнем селе несколько овец. Поскольку у него были и еще какие-то дела, он попросил шофера, отправлявшегося на машине в сторону его селения, подвезти их и выгрузить на обочине, у въезда, а он сам подъедет позже. При этом он даже не спросил ни фамилии, ни имени шофера и не записал номера автомашины. Шофер, человек хитрый, к тому же и другой национальности, согласился, погрузил овец, и поминай как звали. Вот этому-то хозяину овец и могли сказать его знакомые, а поскольку этот случай реальный, наверняка и сказали: "Эй, шуёхум, бу жол а таулулукъ этдинг!" - "Да, приятель, на сей раз ты проявил таулулукъ!"

Можно было привести и другие примеры, но все они сходны.

Итак, термин "таулулукъ" ("карачаево-балкарство") - синоним слова "доверчивость". Это не может быть случайностью. Народ, который знает себя лучше,. чем кто-либо, не стал бы использовать свое самоназвание для термина, в котором не отражается характерная, искони присущая и существующая в его душе черта В некоторых случаях "таулулукъ" можно понять в значении "простодушие", но точнее все же будет переводить его как "доверчивость"

Не следует путать наивность и доверчивость Типичный балкарец доверчив, но не наивен Доверчивость входит в сферу чувства, наивность в сферу интеллекта. Поскольку балкарец склонен к логике, к отыскиванию сути и терпеть не может противоречий - как в практике, так и в суждениях, - постольку он не наивен.

Но то, что он доверчив, - однозначно. Конечно, это часто приводит его к разочарованиям, ошибкам, он сокрушается об этом, но вытравить из себя эту черту, разумеется, не может. Когда его, пользуясь доверчивостью, обманывают, он переживает это очень тяжело. Причем трудно сказать, что для типичного балкарца тяжелее сожаление о том, что он поддался на обман, проявил "таулулукъ", или что тот, кто воспользовался его доверчивостью, оказался обманщиком.

Интересно, что обман, совершенный человеком чужой национальности, балкарец переносит гораздо легче, чем обман со стороны соплеменника. В первом случае он объясняет это тем, что, вероятно, у них, у этого народа, хитрость в крови, что у них это в порядке вещей, поэтому, мол, я сам виноват, не следовало слепо доверяться

Во втором же случае он буквально закипает яростью, потому что бессознательно знает (есть же и такой вид знания), что так не должно было случиться, что человек, обманувший его, оказался чужим, выдавая себя за своего, то есть предал то, что должно было оказаться в них обоих, что иx объединяло, - доверчивость, и, таким образом, обман был двойным

Беспечный человек обычно добродушен и простодушен. Но у этих приятных черт есть свой спутник весьма неприятного свойства, особенно в наше торопливое время, - непунктуальность. Если балкарец должен явиться, скажем, на какое-то собрание в девять часов - он придет в десять, а если назначено в десять- придет в одиннадцать Притом, что он твердо убежден, что данное слово надо сдержать во что бы то ни стало, что не сдержать его - это настоящий позор, довольно часто это ему не удается именно из-за беспечности, и он многое на этом теряет, расплачиваясь обидой, попреками и недоверием

49

Вероятно, есть некая избирательность в ментальности разных народов, позволяющая им снисходительно относиться к тем или иным недостаткам, полагая их безобидными, но нетерпимо к другим, хотя и, быть может, более безобидным. Балкарец совершенно легко прощает сородичу или иноплеменнику робость - "Ну что тут поделаешь, раз Бог ему сердца не дал", глупость - "Что может дать пророк тому, кого обделил Аллах?" (совсем по Вольтеру: "Если человек глуп - то это надолго"), даже вспыльчивость, не говоря уже о том, что, например, чревоугодие его забавляет. Одним словом, легко прощается то, в чем нет умысла, с чем человек родился и что не вредит обществу, не вносит в него особого разлада. Но совершенно непереносимы и нетерпимы для балкарцев лень и в особенности инертность - это часто приводит человека в ярость, а в лучшем случае вызывает презрительную жалость "Къой-къой, кёзю жанмагъан адамдан не излейсе?" - "Да что взять с человека без огонька в глазахх"

"Без огонька в глазах" - такое определение в устах балкарца означает крайне отрицательную оценку, что-то вроде "ни живой, ни мертвый", "стоящий очень близко к патологическому трусу" Кстати, о трусости в пословице сказано:

Бетсиз адам - бокъ адам,

Ётсюз адам - жокъ адам.

Не имеющий совести - дерьмовый человек,

Не имеющий мужества - несуществующий человек.

50

Совершенно нетерпимыми представляются балкарцу хвастовство, позерство, претенциозность - их обычно обрывают мгновенно. Даже если человек, занимаясь делом, к которому у него нет никаких склонностей и таланта, затратил массу времени и сил, а в результате сотворил нечто бездарное, это обычно не вызывает жалости. Самые мягкие, деликатные или ищущие какую-либо корысть люди еще могут сказать пару ничего не значащих фраз, но остальные будут жестокосердно молчать: а как же, ведь он покушался на чужое место, это самозванец, по сути дела, шарлатан. Правда на многих и многих графоманов такое отсутствие народного отклика совершенно не действует.

51

Вообще, здесь следует добавить, что в отношении людей творческих балкарский менталитет проявляет в своих требованиях максимализм: что-то среднее, пусть и нужное, его не удовлетворяет, особенно если уже имеются достижения. Чтобы тебя заметили и признали в народе, нужен очень высокий уровень мастерства: если поешь - пой, как Омар, или лучше, пишешь - пиши, как Кязим или Кайсын, или лучше их и т. п. Иначе можно прожить жизнь в творчестве и не выйти из их тени, не добиться народного признания. Будут знать имя - читать или слушать не будут. Надо или быть первым, или вообще этим делом не заниматься. Такая требовательность, конечно, чрезмерна, поскольку давно известно - не будет творцов средних и маленьких, не будет и великих. Но такова реальная позиция типичного балкарца, и мы имеем то, что имеем.

Стремление к лидерству - еще одна особенность балкарского характера. Быть ведомым балкарец не любит, он непременно желает определять, направлять, быть значимым и чувствовать свою значимость. При этом не имеет значения, идет ли речь о лидерстве заметном, очевидном или он скрывается в тени: важно просто быть лидером, пусть об этом знает всего несколько человек. Если, скажем, балкарцу не удается стать лидером в одной группе, он предпочитает уйти из нее в менее яркую, чтобы там найти область, в которой его авторитет будет признан, стать в ней хотя бы частичным лидером. Признать, что кто-то выше его, для балкарца очень трудно, - в том смысле, что он никогда не творит себе кумира. Балкарец часто завистлив. Но его зависть имеет странное свойство - он завидует не всем, а только своим соплеменникам, то есть эта зависть близорукая и весьма вредоносная. (Не случайно появление анекдота, в котором на вопрос: "Полетит ли балкарец в космос?" - отвечают - "Полетит, если другой балкарец не помешает").

52

Очень ярко, заметно проявляется черта, укорененная а самой глубине балкарской души, - индивидуализм. Толпа балкарцев - это толпа одиночек, и нужно давление обстоятельств, их напор, чтобы ее объединить в единый организм с единым дыханием, чувством, мыслью. Подвигнуть балкарцев на коллективное действие могут только затруднительные обстоятельства, давление со стороны, слишком очевидное, чтобы его игнорировать, или необходимость в совместных действиях (например, при стихийном бедствии и т. п.). Точно так же трудно лишить их чувства единства, однажды достигнутого, поскольку индивидуальная душа уже начинает желать ощущения мощи, которое дает коллектив.

Но в обычных условиях балкарец - закоренелый индивидуалист, часто попадающий в ситуацию, отраженную в поговорке: "Сен бий, мен бий, атха суу ким ичирир?" - "Ты князь, и я князь, кто же из нас напоит коня?". Сам балкарец оценивает индивидуализм (не путать с эгоизмом), свойственный ему, как нечто положительное. Смотри, например, пословицу. "Кесим" демегенни эки эрини бир бирине жетмейдиле" - букв.: "Кто не говорит: "Я сам", у того губы не смыкаются". Точный смысл примерно таков: кто не ощущает, не осознает себя отдельной, особой личностью, не способен ни на какое действие. Есть и другие, приводить которые мы не будем.

53

Настоящим мужеством, по балкарским понятиям, является мужество, проявленное в одиночку, без опоры и поддержки других, - касается ли это сражения или другой экстремальной ситуации. Общее мужество - это только общее мужество, в нем может чувствовать себя героем и не очень смелый человек - таково это воззрение (заметим, что балкарское сознание вообще не слишком доверяет коллективному деянию - ни военному, ни трудовому, ни творческому, - оно уверено, что любое содружество, сообщество и т. п. держится на воле и решимости одной или нескольких личностей). Поэтому такое сознание склонно причину и неудач, и достижений видеть только в действиях одного или нескольких деятелей, совершенно отбрасывая, не замечая других, и, разумеется, часто ошибается (впрочем, такая черта, видимо, свойственна обыденному сознанию любого народа). Сравни пословицу: ".Кёп жыйын да пох жыйын, аз жыйын да баз жыйын" - "Велика дружина, да дрянь, мала дружина, да решительна".

Вполне возможно, что индивидуализму балкарцы обязаны тем, что у них рано исчез обычай кровной мести - позорный пережиток стадии дикости. Можно за деревьями не видеть леса, но можно и за лесом не видеть деревьев, обвиняя в преступлении, совершенном одним человеком, весь его род.

Балкарец совершенно не склонен видеть в частном преступлении вину многих людей, он всегда видит перед собой конкретного виновника. В прошлом убийца за свое преступление расплачивался или своей жизнью, или, по решению суда (Тёре), его изгоняли из общества, или платил цену крови (кьан багъасы).

Конечно, некогда обычай кровной мести был распространен у балкарцев и карачаевцев, о чем свидетельствует терминология, порожденная бытованием этого обычая, а также древние песни. Но даже в нартском эпосе, например, возникновение которого связано с началом железного века, нет примера, когда один род враждует с другим до полного взаимоистребления. Сын убитого мстит только убийце, но не всему его роду. Богатырь Карашауай из рода Аликовых, чьих дядей убил будущий глава нартов Ёрюзмек, ограничивается тем, что всячески насмехается над богатырями из рода Схуртуковых, но не истребляет их, хотя и мог это сделать. В конце концов дело заканчивается женитьбой Карашауая на дочери Ерюзмека и примирением враждующих родов.

Этический кодекс "Тау адет" так же осуждает кровную месть, как и кровопролитие вообще:

Аманны аман бла къуума,

Къанны къан бла жуума .

Не отвечай злом на зло.

Кровь не смывай кровью.

54

Удаль, дерзость балкарскому менталитету чужды, отсутствуют в нем. Скорее всего, эти черты присущи национальному духу народов-женщин. Например, у русских - "удалой казак", "удалой русский солдат", "русская удаль" и т. п.

Не знаю, применяют ли сами немцы (народ с типично мужской ментальностью) такое определение к себе, но со стороны этот эпитет никогда не прилагается. "Удалой немецкий солдат" или "удалой японец" звучит достаточно нелепо (и, наверное, совсем не потому, что мы пользуемся в данном случае русским языком). Балкарцы в отличие от их предков - скифов и алан - невоинственны. О них можно сказать то, что писал Лев Гумилев о древних уйгурах - "не войнолюбивы, а вольнолюбивы". В балкарском мужестве нет вызова, дерзости, оно спокойно и твердо, его основой являются отвага и стойкость. В уже упомянутом кодексе балкарцев и карачаевцев "Тау адет" сказано:

Тиймегеннге тийме,

Тийгенни сау ийме.

Того, кто тебя не

трогает, - не трогай,

Того, кто тронет, -

не упускай живым.

Поэтому балкарцы редко бывают задиристыми. Воспитанию такого качества, как стойкость, заложенного в самой ментальной структуре балкарской души, способствовали история и среда обитания. Высокогорье с его трудными климатическими условиями, нехватка земли, годной для обработки, скудной и каменистой, долгая зима и короткое лето, набеги и стычки с соседями, широко отразившиеся в фольклоре, - все это требовало постоянного напряжения сил. По очень точному выражению литературоведа Фатимы Урусбиевой, последние семь веков балкарцы и карачаевцы жили в режиме апокалипсиса (см. нашу статью "Путями предков"). Середина XIII века - нашествие монголо-татар, обернувшееся для алан (карачаево-балкарцев) катастрофой, спустя полтора века - геноцид, совершенный по отношению к ним войсками Тамерлана, не говоря уже о стычках с соседями, опустошительных эпидемиях чумы в конце XVIII - начале XIX века, о рейде генерала Ермолова по балкарским ущельям в 1822 году (в 30-е годы XIX века балкарцев оставалось не более 8 тыс. человек) и, наконец, массовое выселение балкарцев и карачаевцев в 1943-1944 годах в Среднюю Азию и Казахстан, на голодную смерть, на гибель от болезней и безысходности. С чужбины вернулась только половина народа. Думаю, что пережить такое, быть несколько раз на краю гибели и все же не согнуться, не предпочесть смерть нескончаемым мукам мог только стойкий народ. Выстоять - ведь это не означает только выжить, это значит сохранить живую душу, свои песни и оказания, историческую память, замечательные танцы, устойчивые традиции, а самое главное - веру в будущее, потому что только с ней возможны труд и подвиг.

55

Но выселение и геноцид, не сумев разрушить строй народной души, тяжко сказались на отношении народа к государству, посеяли в ней страх перед этой чудовищной машиной, что неудивительно при его малочисленности (перед второй мировой войной балкарцев насчитывалось около 60 тыс ). Этнос за столетия своего существования врастает корнями в родную землю, чувствует себя прочно и уверенно. И вот его выдергивают из этой земли, как дерево, и выбрасывают на чужбину. Неудивительно, что и сейчас, спустя тридцать пять лет после возвращения - а для народа это только миг, - массовому сознанию балкарцев государство представляется Молохом, не знающим ни чувства справедливости, ни жалости, ни добра, руководствующимся непонятно чем. Страх всегда отвратителен и губителен, чем бы он ни был вызван, но вдвойне губителен страх перед государством, под властью которого живешь. По этим причинам балкарец не доверяет любым властям и любым законам, притом, что ему очень хотелось бы верить им - для обретения утраченной опоры в мире, пронизанном политикой, вторгшейся во все поры жизни. По его твердому убеждению, политика - это самая черная ложь

Само собой разумеется, что при такой ментальности и при та кой истории, которая много раз подводила к мысли, что всякая власть преследует только свои интересы и что верить любому ее представителю нельзя, лидерами балкарского народа могли и могут быть только люди, обладающие очень высокими нравственными, деловыми и интеллектуальными качествами, - я имею в виду лидеров неформальных, признаваемых народом таковыми. Совершенно закономерно рассуждение одного рядового избирателя на выборах: "А какая мне разница, кто станет депутатом? Они ради себя стараются. Засядут в Верховном Совете, будут обделывать свои дела". Это, конечно, не всеобщая точка зрения, но достаточно распространенная. Это нормальная реакция рядового человека на ненормальное положение в обществе, которое сохранялось слишком долго, чтобы можно было убедить человека, что это не так, не должно быть так. Что он вам ответит: "Да брось ты… Всегда так было, и всегда так будет".

56

Совершенно поразительна была для меня точка зрения одного из сельских функционеров, его понимание своей роли (разговор происходил лет десять назад) Как должен думать нормальный, здравомыслящий чиновник? "Я руковожу, вместе с другими начальниками, деятельностью нескольких сотен людей Я должен способствовать тому, чтобы этой деятельности ничто не мешало, чтобы честный трудящийся жил обеспеченно, в почете и уважении, чтобы жизнь в селе текла мирно и спокойно", - иными словами, добиваться благосостояния этого села Но я с великим изумлением обнаружил, что мой собеседник думает иначе: "Все здесь лодыри и хапуги, о государстве не думают, только о себе". Себя этот функционер рассматривал как надсмотрщика, который должен заставить вверенное ему население произвести определенное количество продукции и доставить ее некоему божеству по имени Государство, которое для этой цели и облекло его доверием.

Поэтому для балкарской ментальности есть только две прочные, проверенные жизнью опоры - собственное трудолюбие и надежда на Божью справедливость. Трудолюбием балкарцы - и это можно утверждать совершенно определенно одарены в высшей степени, эту черту в них подчеркивали абсолютно все путешественники, которые посещали Балкарию в те или иные времена. В сознании народа трудолюбие - одна из высших ценностей. Нет никаких установок, ограничивающих время или усилия.

В "Тау адет" оказано:

Къарнынг тойгъунчу аша,

Белинг талгъынчы ишле.

Ешь, пока желудок не насытится.

Работай, пока поясница не заноет.

57

Часто менять место работы предосудительно. Совершив такой переход, человек обычно оправдывается, чувствуя за собой вину. Жить своим трудом, больше уметь, не бояться труда - главный принцип воспитания балкарских детей - считается само собой разумеющимся, что все остальное приложится. Этот принцип часто воплощается в жизнь настолько жестко, что отнимает у ребенка часть беззаботности, которой человек обладает только в детстве. Балкарский ребенок растет в атмосфере доброжелательной - детей почти никогда не наказывают, но под знаком постоянных напоминаний и указаний: ты должен, ты обязан. Это можно, то нельзя. Этого не делай и т. п. Чувство долга, которое начинают воспитывать с довольно раннего периода, конечно же, не самое приятное для ребенка, трудно усваиваемое. Если перегнуть палку, можно из него сделать маленького старичка. Впрочем, это случается редко - взрослые напоминают и указывают, ребенок сопротивляется, протестует, делая все по-своему. Это как бы проверка. Сильные делаются еще сильнее, слабые - еще слабее. Навязывание такого рода императивов - еще одно следствие балкарского максимализма. В результате в сознании балкарца уже в подростковом возрасте создается достаточно четко очерченный идеал, с которым он вольно или невольно соизмеряет свои поступки, причем идеал очень высокий. (Со скидкой на время, можно сказать, что этот идеал ярко отражен в нартском эпосе - образ Карашауая. Мы, конечно, не имеем в виду, что современный балкарец соизмеряет себя и свои поступки с эпическим богатырем, речь идет о тех чертах характера, которыми наделен его образ).

58

Присутствие в сознании народа такого идеала, как и в других случаях, имеет свои положительные и отрицательные последствия. С одной стороны, это предполагает постоянные усилия не уронить себя, чтобы сохранить самоуважение, дает, определенный нравственный ориентир, предохраняет от распущенности и слабости. Но, с другой стороны, если человек не обладает достаточно тонкой способностью к интерпретации этого идеала, он сковывает, делает человека косным. Еще хуже, когда человек слишком слаб, чтобы хоть в какой-то мере соответствовать идеалу, который внедряется в его сознание родными: это приводит к потере самоуважения, к комплексу неполноценности, а оттуда всего два пути: или мания величия - "я не такой, как все, я выше, поэтому окружающие меня не понимают и не могут оценить" (а окружающие, разумеется, прекрасно видя слабость этого человека, относятся, в лучшем случае, снисходительно); или махнуть на себя рукой и признать себя вечным аутсайдером, не способным ни на какой поступок, более всего на свете боящимся ответственности, то есть того, что отличает личность, что делает человека личностью.

Одним словом, балкарское воспитание не является щадящим, материнским - сохранить слабого, попытаться сделать его сильнее. Типичный балкарец в глубине души убежден, что это сделать невозможно, что все предопределено заранее. Этот взгляд отражен в поговорке: "Ана сютю бла сингмеген бадыр суу бла сингмез" - "То, что не впиталось с молоком матери, не впитается с водой из-под кочки". Поэтому, если человек, который считался слабым, нерешительным, бесхарактерным, вдруг совершает нечто, достойное уважения, это оценивается как чудо, вызывает изумление - именно по причине непоколебимой веры в предопределенность (ведь чудо есть нарушение законов природы, казавшихся незыблемыми). Объясняется это "чудо" опять-таки исходя из той же веры: дескать, такая черта в нем была всегда, но только сейчас проявилась. Тут же вспоминают, что и в роду у этого человека было много достойных людей, и вот, мол, кровь в нем заговорила и т. д. Одним словом, слабому характеру в этой системе воспитания плохо: он уже сызмальства знает о своей слабости, но очень хорошо сильному - к нему, и также сызмальства, относятся с подчеркнутым уважением. Хорошо то, что к слабому человеку относятся снисходительно, может быть, чересчур снисходительно: он, мол, не виноват, таким уж родился.

59

Любому родителю, конечно, хочется думать о своих детях хорошо, возлагать на них большие надежды - на каждого из них. Но мне часто приходилось слышать, как балкарец, отец семейства, говорит о них, например, соседу, причем открыто, определенно и жестко: "Вот из этого выйдет толк, он станет человеком. А вот этот - нет не годится, ничего путного из него не выйдет". И это вовсе не потому, что он одного любит меньше, чем другого, просто он не желает обманываться. По моим наблюдениям, в основе такого определенного взгляда отцов-балкарцев лежит одно: отношение их детей к труду. Если подросток трудолюбив - все, этого достаточно, вырастет человеком. Если же старается отлынивать или работает кое-как - доверия к нему и веры в его будущую судьбу не будет. Что бы в нем позже ни обнаружилось - талант к науке, окажем, или к музыке, - типичный балкарец, его отец, будет подозревать, что здесь что-то не так, до конца не обретет уверенности в нем. Очевидно, что трудолюбие-то, что позволяет отцу удостовериться в устойчивости характера своего ребенка. Это для него самое главное. Почему? Потому что его ментальность, в которой важнейшей чертой является постоянство, то, на чем стоит он сам и его народ, хочет, чтобы эта черта отыскалась и в характере сына. Есть она - и, значит, все хорошо и прочно, нет ее - значит, он не в порядке и легко может стать игрушкой обстоятельств, поддаться на любой соблазн.

60

Теперь об отношении к трем сферам духовной деятельности - искусству, религии и науке.

Одно примечание. Может быть, стоило сделать его в самом начале, а именно - ответить на вопрос: кто такой типичный балкарец? Без дотошного социологического анализа точно ответить на этот вопрос, конечно, невозможно, да и в этом случае мы выяснили бы важное но не самое главное, то есть узнали бы, сколько среди балкарцев работников умственного труда, сколько физического и т. п. Нас же в данном случае интересует духовный склад народа, а балкарцы по сей день являются все-таки народом крестьянским, и крестьянские черты проглядывают и в интеллигенте, и в рабочем, и даже иногда и в чиновнике. И дай-то Бог, чтобы мы этого не растеряли, потому что самая прочная фигура на Земле - это крестьянин.

Бывая на концертах, спектаклях, выставках, я, сознаюсь, часто ощущал себя каким-то соглядатаем, ловил себя на мысли, что происходящее на сцене мне интересно в такой же мере, как и то, что происходит в зале - реакция зрителей, их реплики и мнения. Исходя из этих наблюдений, я пришел к следующим выводам.

61

Типичный балкарец искусство любит и понимает, может отличить подлинное от подделки (хочу, чтобы не путали массового потребителя массового искусства с типичным представителем народа). Прежде всего это относится к песне и танцу - здесь у него вкус безошибочный. И в этой области балкарец-зритель - максималист. Одного только мастерства ему мало, он требует полной отдачи, полного вкладывания души, а не просто привычной демонстрации привычного умения. Вряд ли балкарца можно считать театралом. Быть может, в этом повинно отсутствие хороших пьес - в большинстве своем это сработанные по общесоветским штампам подделки. Что касается мировой классики, их содержание и тематика, а тем более быт героев настолько далеки от балкарского зрителя, что лишь иногда могут пробудить в его душе глубокий отклик. Такой отклик могла бы вызвать пьеса, дающая художественное осмысление событий последних лет, тех процессов, которые происходят в самом балкарском народе. Пусть в ней был бы явный публицистический оттенок, лишь бы на сцене появилась правда жизни. Но такого смелого писателя пока не видать.

62

Высоко ценится искусство слова, особенно поэзия. Появление таких фигур, как Кязим и Кайсын, конечно, не случайно, это отражение того поэтического дара, который присущ самому балкарскому народу, создателю великого эпоса о богатырях-нартах, замечательных историко-героических песен, народной лирики. Даже этический кодекс "Тау адет" изложен стихами. И намного меньше знают и любят прозу - нет глубины, нет выражения той жизни, которой живет или жил народ. Мелкотемье, уход от острых вопросов при несомненном мастерстве многих писателей и их слишком тонкое понимание того, о чем можно говорить и о чем нельзя, повергают в уныние. В. результате - прозябание на краю духовной жизни народа. И вообще, если почитать то, что публикуется, приходишь к выводу, к которому можно было прийти и десять, и двадцать лет назад из такого чтения: были у балкарского народа беды и заботы в прошлом, они преодолевались, а вот сейчас таких больших забот нет. Кое-кто, правда, пьет горькую, подлец, а иные даже и взятки берут, да вот еще разводы случаются, некоторые темные люди калым платят за невесту, случается, что нехороший председатель колхоза обижает, а так все прекрасно. Наводит тоску преизобилие стихов о любви - однообразных, с потугами на оригинальность, скучный перечень скудного чувства, вызванный только пониманием творческой задачи поэта - "раз я поэт, значит, должен писать о любви",- так как любовь к женщине есть наиглавнейшее чувство в жизни, а не одно из многих. Современная балкарская литература знает, но мало занимается самым важным вопросом - народ в истории и история в народе, история, творимая ежесекундно. А ведь только литература, только писатель или поэт могут выразить те чувства, которые рождают в народе эти процессы, но только в том случае, если живут одной жизнью с ним и если могут говорить об этом искренне и ярко, как Кязим, например. Но крепка узда, надетая на Пегаса, и даже когда ее уже вроде сняли, писатель или поэт, вместо того, чтобы взвиться ввысь и увидеть далекие горизонты, все ездит на нем вокруг коновязи привычными кругами, по истоптанной его копытами дочерна узкой площадке.

63

В живописи типичный балкарец разбирается плохо, хотя, конечно, есть небольшой слой людей, знающих и любящих ее. Балкарская живопись слишком молода, а основная масса не слишком избалована выставками, чтобы ожидать другого результата.

Но тяга к изобразительному искусству в народе есть, есть и талантливые люди. Трудность в том, что нет традиции, вернее, труден ее поиск. Ведь по сути дела, не было на свете народа, который каким-то образом не стремился бы передать свое понимание цветовой гармонии или форм, - я имею в виду народно-прикладное искусство. И, на мой взгляд, только через осмысление его опыта можно достигнуть каких-то успехов. Такое осмысление идет.

К сожалению, здесь, как и в других видах искусства, действуют представления, зародившиеся на рубеже XIX-XX веков: художник, творец якобы непременно должен быть человеком с сумасшедшинкой, чудаком, странным, чуть ли не больным, а его произведения иметь одну цель - ни на кого не быть похожими, эпатирующими, и в этом видят отличие искусства от неискусства. В результате на холсте часто получается не то, что художник видит на самом деле и как он видит, а то, как он хотел бы видеть, то есть художник дает себе задание и исполняет его, контролирует мир, вместо того, чтобы его постигать, и вместо того, чтобы увидеть мир таким, каким его видит народ, к которому принадлежит художник. Вот и получается позиция современного творца. "Виктор Васнецов? фи! Это же примитивно, убого! То ли дело Пикассо или Шагал!"

Речь не о том, что явление одного художника отрицает существование другого. Речь о здоровом и больном искусстве и о том, что делает художник, подражает ли творениям самого великого художника - Бога, или, объявляя себя богом, начинает конструировать свой мирок ("мы наш, мы новый мир построим") и, разумеется, терпит неудачу: оказывается, по-иному построенный мир получается искореженным, неживым, в нем нет души. Рассказывают, что однажды в Москву приехала с Русского Севера знаменитая исполнительница народных песен, неграмотная крестьянка. И, когда ее подвели в Третьяковке к картине Васнецова "Три богатыря", она сразу узнала их: "Вот Илюшенька, а вот Алешенька! А это Добрынюшка...". На мой взгляд, более высокого критерия для оценки работы художника быть не может - он увидел любимых народных героев такими, какими их представлял народ. Может быть, не случайно, что никто после Васнецова не попытался даже и помыслить о такой работе?

Счастлив же был бы, я думаю, балкарский художник, которому удалось бы столь узнаваемо изобразить героев нартского эпоса: Карашауая, Дебета, Ёрюзмека или Сатанай-бийче! К сожалению, сегодня мы не можем сказать, что такое возвращение к народу происходит: собственное маленькое "я" еще заслоняет от него "Я" большое, всенародное.

Есть искусство здоровое, есть большое, как есть люди духовно здоровые или больные. Почему? Сказано в Евангелии: "Не бывает плода доброго с древа худого".

64

Ни оперу, ни балет, ни симфоническую музыку типичный балкарец не любит, даже понимая их величие и значение. Не думаю, что из-за этого надо переживать и сокрушаться. Недавно, выступая по телевидению, русский писатель Н. Панченко высказал по такому же поводу весьма здравую мысль: в Италии, например, может идти по улице каменщик или шофер, насвистывая или напевая арию из какой-нибудь оперы. Почему? Потому что это их искусство, рожденное духом Италии или Франции, или Германии. Не то в России: опера или балет в ней никогда не будут так популярны, как там, - русская душа выражает себя в других формах.

Не стоит это понимать, как индульгенцию, выданную народу для отпущения смертного греха непонимания классического искусства, - народ в этом не нуждается. Нужно сделать простой вывод: из того факта, что какой-либо жанр искусства существует и процветает в Европах, не вытекает, что он непременно должен быть везде и непременно в том же виде: один климат хорош для пальм, другой для сосен, третий для берез, а самые красивые цветы на чужой почве чахнут. Возделывай тот сад, который дан тебе Богом, и пой ту песню, которая звучит в твоей душе.

65

Отношение к людям искусства у типичного балкарца двоякое. Он понимает важность и нужность искусства, но некий оттенок ощущения, что это дело не вполне серьезное, что-то вроде игры, в его душе существует. (Кстати говоря, к спорту балкарец относится примерно так же. Несмотря на природную силу и ловкость, которой одарены многие балкарцы, спортом всерьез они занимаются редко).

66

Отдыхать и веселиться типичный балкарец обычно не умеет - для этого нужна или беззаботная, налаженная жизнь, комфорт, или беззаботный характер. Первого условия в бывшем СССР не было ни у одного народа, беззаботным характером балкарец не обладает вовсе, в особенности это касается балкарок, без дела не сидящих ни минуты. Традиционный распорядок свободного времяпровождения, сложившийся до революции, судя по описаниям старожилов, красивый, хотя и строгий (молодежные вечеринки, посиделки, с их песенными состязаниями, танцами, шумами, особым ритуалом ухаживания, стариковские беседы на сельской площади - иногда стариков развлекали подростки, состязаясь перед ними в национальной борьбе, или молодые парни - в метании камня и т. п.), разрушен до основания. Остались только голые, прозрачные оболочки некоторых обрядов - общение в застолье, пение, некоторые танцы. К чему приведет этот процесс, пока неясно. Но все больше и больше Дело сводится к торопливому проглатыванию пищи и алкоголя, наспех исполненным обрядам и заученным словесным формулам. Традиционная обрядность умирает. Почти не слышно старинных эпических и историко-героических песен, исполнение которых прежде составляло кульминацию пиров, нет больше песенников-импровизаторов. Старое умирает, новое еще не народилось - такова ситуация.

67

О религии. Предки балкарцев и карачаевцев (алано-болгары) исповедовали особую разновидность обще-тюркской религии - тенгрианство, вплоть до Х века, когда Алания восприняла христианство, проповедь которого шла из Византии. В результате монгольского нашествия в XIII веке и нашествия полчищ Тамерлана в конце XIV века Алания была стерта с карты Кавказа. Остатки населения, укрывшиеся в горах и лесах, долго сохраняли элементы слабо еще усвоенного христианства, как о том свидетельствуют записи русских и иностранных путешественников, хотя и вернулись к прежнему язычеству своих предков, в котором образы христианских святых и пророков стали осознаваться как образы языческих божеств. Ислам балкарцы приняли поздно - на рубеже XVIII-XIX веков.

Эта короткая справка необходима для того, чтобы уяснить суть вопроса: кого балкарцы видели или видят в надмирном существе - Боге? Творца, Владыку, Судью, Отца Небесного и т. д.? Разброс представлений в этой области довольно широкий.

68

Если мы обратимся к истории еврейского народа, чье религиозное творчество широко известно, мы обнаружим интересный факт: как писал известный комментатор Библии пастор Бернард Гёце, отношение Бога к Израилю "представлено как брачный союз, а вероломство народа - как неверность жены мужу. Это уподобление вошло во все позднейшие книги Св. Писания до новозаветного Откровения ап. Иоанна включительно". Имеется в виду уподобление Христа небесному жениху, а церкви - невесте Христовой.

Впервые уподобление Израиля жене, а Бога - мужу встречается у пророка Осии (VIII век до н. э.). Вот, например, как Бог устами пророка Осии обличает Израиль за отпадение от религии Яхве и поклонение чужим богам: "За то вот, я загорожу путь ее тернами и обнесу ее оградою, и она не найдет стезей своих. И погонится за любовниками своими, но не догонит их и будет искать их, но не найдет и скажет: пойду я и возвращусь к первому мужу моему; ибо тогда лучше было мне, нежели теперь.

А не знала она, что Я, Я давал ей хлеб и вино и елей и умножил у ней серебро и золото, из которого сделали истукана Ваала". Конечно же, представление о себе как о жене и Боге как о муже могло возникнуть только в народе с женским менталитетом.

69

Можно назвать несколько стадий эволюции представлений о том, как предки балкарцев и карачаевцев мыслили свои взаимоотношения с божествами или с Богом.

Древнее солнечное божество, покровитель кузни Золотой Дебет - прародитель нартов, потомками которых балкарцы и карачаевцы считали себя. Бог-предок.

Бог неба, верховное божество карачаево-балкарского пантеона Тейри спускается с неба в комете, рождается в образе человека и становится во главе нартов, чтобы очистить землю от враждебных человеку существ - драконов и великанов. Бог-предводитель.

Тейри творит из своего тела мир - природу, животных, людей и даже богов. Бог-Творец, Владыка Мира, Податель благ. Добрый и Строгий Покровитель, властвующий над Вселенной.

Таковы данные, которые можно почерпнуть из мифологии и фольклора. Ислам принес свое понимание Бога:

Аллах, в отличие от Тейри - божества человекоподобного, не имеет ни образа, ни вида, ни пола, он вездесущ, всемогущ. Его пути неисповедимы, Он Творец мира, его Владыка и Грозный Судия. Эти три последних образа и являются для балкарца главными, определяющими в его представлениях об Аллахе.

70

Несмотря на семьдесят лет государственного атеизма, балкарский народ так и не склонился к безбожию. Среди людей всех поколений есть много искренне верующих. Я не имею в виду, что они неукоснительно исполняют обряды и предписания ислама, я имею в виду людей, чтущих самую суть всех мировых религий: тягу к нравственной чистоте, понимание смысла заповедей, веру в существование высшей реальности.

При этом балкарцы совершенно чужды фанатизму, какой-либо экзальтации, желанию уверить себя в превосходстве своей религии. Суть отношения балкарца к ней можно определить следующим образом: всем народам Бог указал путь к спасению через пророков. Наш путь указам пророком Мухаммадом, общину которого составляют все мусульмане. Мы должны идти по этому пути, как и другие народы обязаны следовать по пути, указанному их пророками.

71

Интересно, что некоторые, даже весьма ревностные верующие сохраняют представления об Аллахе как божестве человекоподобном. Например, рассказывают об одной старой деве, всю жизнь проведшей в молитвах и постах, за чтением Корана. Однажды, по дороге на молебен, она упала и вывихнула ногу. Когда ее внесли в ближайший дом, она, охая, села на подушки, подняв к небу кулак, сказала с угрозой, обращаясь к Аллаху: "Ну, погоди, большеглазый (чырчакёз - букв.: "чашеглазый"), доберусь я до тебя! Всю жизнь молюсь, всю жизнь тебе поклоны отбиваю, и я же охрометь должна!"

72

Особого почтения к служителям культа типичный балкарец не испытывает и особых требований к ним не выдвигает, основываясь на пословице: "Делай не то, что делает мулла, а то, что он говорит". Но он же готов относиться с величайшим пиететом к человеку, который сумел бы завоевать авторитет действительного религиозного лидера. Но для этого ему надо стоять на большой духовной высоте.

73

К людям науки типичный балкарец относится с уважением, впрочем, достаточно умеренным, поскольку, слава Богу, не путает ум с образованием. Говорят обычно. "Окгьуу башха, акъыл - башха" - "Образование - одно, а ум - другое". Наука в глазах народа - занятие почтенное, солидное. По своей природе балкарец любознателен, особенно охоч до книг по истории и этнографии, и почему-то очень многих интересует происхождение тех или иных слов. Вне всякого сомнения, если бы какой-либо языковед опубликовал "Этимологический словарь карачаево-балкарского языка", эта книга была бы самой читаемой в Балкарии.

74

Интересно отношение индивидуума к своему этносу. Вероятно, есть народы, которые переоценивают себя, превозносят, есть народы с трезвой оценкой, есть недооценивающие, настроенные по отношению к себе критически. Балкарцы, скорее всего, склонны к последнему, зачастую до самобичевания В этом опять-таки виноват их максимализм, повышенная требовательность к себе. Дело доходит до смешного. Например, могут сказать: "Какая архитектура (музыкальная культура, живопись и т. п.) у японцев, французов, итальянцев и т. д.! А у нас..." - и с горечью махнуть рукой. Говорящему и в голову не приходит, что у народов, которыми он восхищается, совсем иная история, что их в сотни раз больше, и многое другое. Это в культуре. Но и в других вопросах типичный балкарец чаще всего отмечает в других народах хорошее и в то же время редко замечает хорошее у себя. Чтобы заметить, это хорошее должно быть действительно значимым, чем-то крупным. На меньшее балкарец несогласен. (Об этой черте национального характера уже говорилось выше).

75

Теперь о том, какой тип темперамента является в психологии балкарцев определяющим. Еще в Древней Греции было выявлено четыре темперамента - меланхолики, холерики, сангвиники и флегматики. Разумеется, в чистом виде эти типы встречаются редко, и каждый отдельный человек может вести себя в одной ситуации как холерик, а в другой как меланхолик. Речь о том, какой тип доминирует в душевном складе человека или народа. Этими же терминами обозначают тип памяти.

Чтобы объяснить разницу между ними, обычно приводят какую-нибудь ситуацию, например, такую: меланхолик приходит на концерт, билет на который он, скажем, потерял. Обнаружив пропажу только у входной двери, он делает робкую попытку объяснить происшедшее, но, только услышав первые возражения, сникает и, грустно думая: "Ну конечно, я так и знал", понурившись, идет домой. Меланхолик запоминает медленно, а забывает быстро.

Холерик, наоборот, устроит грандиозный скандал, будет рваться в зал, а если не получится, испортив всем настроение и пригрозив кассирше и билетеру: "Я вам еще покажу кузькину мать!" - в воинственном настроении уходит, рассказывая по дороге знакомым и незнакомым, какие беззакония творятся в этом зале, какой формализм. Холерик и запоминает быстро, и забывает быстро.

Сангвиник, выяснив ситуацию, попытается пройти в зал, толково и внятно объяснив случившееся. Если не получится, скандала затевать не будет, быстро обдумает и найдет другой выход - пройдет в зал с помощью знакомого артиста или киномеханика, или еще каким-либо способом. Сангвиник быстро запоминает и медленно забывает.

Флегматик отнесется к тому, что его не пропускают в зал, спокойно, сделает попытку объяснить; если не получится, предпримет еще одну попытку, если же и тогда не получится, не особенно огорчаясь и думая: "Ну ничего, пойду телевизор посмотрю или в гости к знакомым пойду", уходит домой. Флегматик и запоминает и забывает медленно.

76

По национальному темпераменту балкарцы представляют собой нечто среднее между сангвиником и флегматиком, с преобладанием последних. Холериков, с их бурным выражением своих эмоций, и подавленных меланхоликов среди них мало В конфликтной ситуации типичный балкарец некоторое время старается (чаще всего) вразумить оппонента доводами, логикой - если ощущает свою правоту, но, убедившись в бесплодности усилий, вступает в конфликт, и уже безоглядно. Под оболочкой внешней сдержанности балкарец прячет большую эмоциональную силу, открытого и полного проявления которой опасается сам. Разумеется, так и должно быть в человеке, который превыше всего ценит постоянство. Скорее всего, балкарская сдержанность как раз и объясняется страхом перед тем чересчур бурным взрывом эмоций, темперамента, который в нем таится, выходом эмоций из-под контроля - это он расценивает как слабость, потерю лица и, сорвавшись, потом стыдятся, даже если и не сделал ничего зазорного. Вспомнив знаменитое разделение, введенное Фридрихом Ницше: аполлоновское начало, светлое, солнечное, рациональное, дневное, и дионисовское - темное, ночное, иррациональное, неподконтрольное сознанию, можно сказать, что в душе балкарца полностью господствует Аполлон. Иррациональность сама по себе, явленная как она есть, во всей своей мощи, балкарской душе чужда эта душа слишком любит ясность дня, слишком ценит ее, чтобы долго вглядываться в глубокие тайны тьмы и ночи. Поэтому она допускает и признает иррациональность, непостижимую разумом, только в той оболочке, которую творит для нее разум, дионисовское, прошедшее через аполлоновское, кусок тьмы в оболочке света.

Понятно, что при таком, склонном к флегме, характере, типичный балкарец не будет обладать быстрым умом. Быстро сделанные выводы для него всегда подозрительны, как и решения, из них вытекающие. Поэтому он часто запаздывает как с теми, так и с другими, и поэтому же балкарец тяжел на подъем, что является крупным недостатком, особенно в нынешнем, быстро меняющемся мире. Положительная сторона - неподверженность моде, поветрию, склонность к крупным, масштабным решениям и обобщениям, твердость в пристрастиях. Мысль балкарца, одним словом, не спринтер, а стайер.

Небольшое примечание. Известно, что при общении представители разных народов предпочитают разное расстояние, величина которого сильно колеблется при сопоставлении, от 0,5 метра у некоторых южных народов до 1,2 метра у северян, например, у скандинавов В этом отношении балкарцы, на мой взгляд, переплюнули их - наиболее предпочтительным для них является расстояние между собеседниками, равное 1,5 метра, - когда собеседники сидят, когда стоят - оно чуть меньше Чем это объясняется, оказать трудно - то ли закоренелым балкарским индивидуализмом и мужской ментальностью, которой близкое расстояние между собеседниками кажется шушуканьем женщин, то ли тем, что балкарский язык, в котором строго соблюдается чередование гласных и согласных, является "громким", звучным языком.

77

Бесконечный день так же утомителен, как и бесконечная ночь. Регламентированная, расписанная от и до, регулируемая правилами жизнь содержит в себе нечто механическое, окаменевающее. Отсюда появление во всех без исключения обществах особых празднеств карнавального типа, во время которых отменялись привычные, по утомляющие правила и нормы коллектива, объявлялась, пусть и на короткое время, свобода поведения (где большая, где меньшая). Царь одевается шутом, шут - царем, можно петь, плясать, напиваться в стельку, орать похабные песни, вступать в связи с кем попапо и т. п. Нет ни знатных, ни богатых, ни старших, ни младших - есть только вольная человеческая масса, бурлящая, неупорядоченная. Человеческий дух устает от усилий подняться над косной материей и падает обратно в первозданный хаос, чтобы обновиться в нем, снять оковы условностей, выработанных в коллективе, доказать свою неполную подвластность им, чтобы затем вернуться к ним же - до следующего праздника. Таковым у балкарцев был некогда карнавальный праздник в честь солнечного божества, всадника на белом коне - Голлу. Но и то, судя по имеющимся материалам, на этом празднике отменялось не большинство условностей, а только некоторые.

78

Индивидуальная душа, как и народная, устает от размеренного течения жизни, требует расслабления, и, разумеется, чем она слабее, и чем строже правила, тем чаще ей хочется отдыха от регламентации. На обыденном уровне это выражается в пьянстве - социальном пороке, которому подвержены многие народы. Могут оказать: "Ишь, как ловко объяснил! Мы думали, что пьянство - это болезнь, слабость души, приносящая горе людям, а оно, оказывается, протест против чересчур занормированной жизни, перешедшей в абсурд, в механическое существование". Да, это протест, но протест раба, знающего только одно состоящие духа - рабство и только один способ избавиться от него - забвение. (Уточню, что речь идет не об алкоголизме, а о пьянстве). Человек становится пьяницей прежде всего потому, что хочет забыть о том, что он раб другого человека, обстоятельств, страха, бессилия и т. п., и чтобы заглушить в себе голос духа, требующего борьбы за свободу от всего этого. Вместо того чтобы, напрягая все силы, выбираться из грязи или густой сети повседневного быта, раб опорожняет бутылку водки - и вот он кажется себе - могучим, умным, красивым, грязь преображается в синие морские волны, а сеть норм и правил истаивает, исчезает.

79

Но бывает и так, что у человека все дела в порядке, он много зарабатывает, богат, удачлив, но тем не менее ударяется в пьянство. Казалось бы, что здесь рабского? На самом деле, оно присутствует и здесь. Человек пытается показать, что деньги над ним не имеют власти, что он не раб их. Отсюда швыряние сотенных: "Всех угощаю!" - или демонстративное сжигание купюр и. т. п. Опять-таки это протест раба, который демонстрирует, выставляет свою мнимую свободу напоказ, ждет от окружающих подтверждения своей неподвластности и доказывает тем самым обратное, что он действительно раб денег, он это чувствует и поэтому обращается к мнению других. Будь иначе, он мог бы тихо и просто раздать эти деньги нищим и бедным или перевести на счет детского дома и т. п.

Как бороться с этой болезнью, разрушительная сила которой очень велика? Во всяком случае, не призывами, увещеваниями или запретами. Справиться с ней может только экономическая свобода: свобода частной инициативы и более строгое, чем сейчас, следование заветам религии.

Балкарец тяжело переносит злословие. Как и зависть, она распространяется в основном на соплеменников. Не то чтобы много балкарцев было заражено этой болезнью, но она все же заметна. Иного и хлебом не корми, дай только, кого-нибудь обругать, оплевать, притом с таким количеством подробностей, что только диву можно даваться: "И откуда он это узнал? А если и узнал, как запомнил? А если запомнил, то с какой целью?" Это доходит до какого-то сладострастия, до упивания рассказанным, иногда откровенным, иногда тщательно скрываемым. Особенно часто злоречивые люди попадаются в среде интеллигенции, этого, по выражению Гегеля, "сословия тщеславия". Возможно, злословящему кажется, что тем самым он понижает шансы соперника занять какое-то высокое кресло или место в сознании народа. Среди людей физического труда таких гораздо меньше. Чувствительность балкарца к слову высока, может быть, слишком высока.

80

Поистине спасительным средством от многих зол, болезней и пороков является для балкарцев их юмор - тонкий, богатый, лаконичный. Балкарец всегда готов посмеяться и над другими, и над собой; вторая черта - одна из лучших в его характере.

Человек без чувства юмора для балкарца вообще труднопредставим. Помню, с каким удивлением говорили об одном парне, когда его знакомый, сам изумляясь своему открытию, сказал, что он не понимает юмора и там, где все смеются или хохочут, только хмыкает, и что однажды, когда весь зал покатывался со смеху на какой-то хорошей кинокомедии, только оглядывался вокруг: "Чему смеются?"

Очень многое прощают человеку, умеющему рассмешить, преподнести юмор. Такой человек, даже если все знают его как отъявленного прохвоста и жулика, встречает, и почти всегда, радушный прием в любом обществе. (Юмором пропитан даже суровый эпос балкарцев и карачаевцев).

Высоко ценится юмор, проистекающий не из положения, ситуации, а из самого характера человека или особенностей его мышления.

81

Вспоминается случай, рассказанный мне матерью. Никогда и ничего подобного я не слышал, это трудно себе представить, но это было.

...В начале марта 1944 года в ущелье въехали сотни полуторок и расположились перед селениями. Ничего не подозревающим людям-старикам, женщинам, детям - в самый последний момент объявили, что их выселяют в Среднюю Азию и Казахстан. Солдаты прикладами и пинками стали выгонять людей из домов, в которых жили многие поколения их предков. Кто-то смог захватить с собой подушку, кто-то мешочек муки, кто-то фамильные драгоценности или деньги. Над селом стоял многоголосый женский и детский плач. Скотина в хлевах, почуяв беду, мычала, затем завыли собаки. Наконец всех рассовали по грузовикам, и колонна вот-вот должна была тронуться. Наступила жуткая тишина. И тут кто-то крикнул; "Смотрите, смотрите!" Все оглянулись в сторону моста, на покинутое селение. Оказывается, когда солдаты сгоняли людей, один сельский чудак, которого не взяли в армию из-за каких-то отклонений в психике, испугался и спрятался в погребе (это, разумеется, выяснилось потом), но, заметив, что в селе наступила странная тишина, выглянул на улицу. Увидев, что все уже сидят на машинах, он перепугался еще больше и, впопыхах напялив на себя чей-то женский халат, во весь дух помчался к мосту, но в нескольких метрах от него споткнулся и растянулся на земле. И тут весь народ, сидевший на машинах, разразился хохотом - народ, который вот-вот должны были повезти на погибель, который расставался с Родиной. Поистине, словно Божий луч выглянул на миг из синевы небес в тот самый страшный для нашего народа день 8 марта 1944 года. Быть может, в этом чистом, самом чистом смехе людей, многие из которых погибли в безводных степях, таилось предчувствие возвращения народа к его колыбели.

82

Поскольку профессиональных философов у балкарцев и карачаевцев не было, не было и философии, анализируя которую можно было бы сделать какие-то выводы относительно понимания таких фундаментальных понятий, как жизнь и смерть, война и мир и т. д. Единственная опора - фольклор, но подобный анализ народного творчества требует огромных усилий, времени и места. Поэтому ограничимся несколькими замечаниями.

Типичный балкарец воспринимает жизнь как некую данность, источником которой является Бог, как место, поле испытаний, которое надо пройти с честью, чтобы предстать перед Всевышним с чистой совестью.

С этой точки зрения, во многом определенной влиянием ислама и христианства, которое исповедовали в средневековье балкарцы и карачаевцы, несколько не согласуется взгляд, отчетливо выраженный в нартском эпосе: бог Тейри создает нартов, предков карачаево-балкарского народа, заранее поставив перед ними цель - внести гармонию в мир, где властвуют различные чудовища - драконы, злые великаны, хищные звери, мелкая нечисть, враждебная человеку, истребить их. Иными словами, человек является борцом против сил хаоса, представителем божественных сил. Это очень высокая точка самосознания, и следует признаться, что позднейший взгляд уступает ему, ведь перед нартами стоят и другие задачи, помимо чисто военных: они научаются возделыванию земли и обработке металлов, приготовлению пищи, они высокоморальны.

Что касается смерти, то мне несколько раз приходилось слышать странное, на первый взгляд, выражение: "Елюм деген бедишди" - "Смерть - это позор". Более того, добавляли, что смерть - это самый великий позор. Объяснение этому, видимо, заключается в следующем: всякий поступок, приводящий к позору, унижает человека в глазах окружающих, губит его душу. Позор есть частичная смерть, есть шаг к смерти, к которой ведет безнравственность, и, наоборот, высокая нравственность есть путь к бессмертию. Понятию позора противостоит в этом смысле понятие славы. Поэтому больше всего на свете балкарец боится скандала - он граничит с позором.

83

Несколько слов о мирочувствии типичного балкарца. Николай Бердяев в одной из своих книг писал: "Перед немецким сознанием стоит категорический императив, чтобы все было приведено в порядок. Мировой беспорядок должен быть прекращен самим немцем, а немцу все и вся представляется беспорядком". Вполне возможно, что это определение немецкой души, данное русским ученым, не нашло бы поддержки у самих немцев или вызвало бы определенную корректировку. Нас интересует сама постановка вопроса и ответ на него.

Типичный балкарец подразделил бы вопрос на две части: понимание природы и понимание общества. В природе, по его мнению, царят полный порядок и гармония, а если и случается их нарушение, то и то потому, что это часть того же порядка и вызвано целью, которой человек не постигает. Тот же порядок царит и в животном и растительном мире. Не то в человеческом обществе - войны, эпидемии, всевозможные пороки, - одним словом, в восприятии типичного балкарца человек - это существо, обреченное на разлад и вносящее разлад в природу, часто разрушающее ее гармонию, но мало что прибавляющее к ней. Такой взгляд не означает, однако, смирения перед фактом неустроенности общества, против которой надо бороться, нужно бороться. Но в глубине души балкарец знает, что эта борьба конца не имеет, что эта борьба и есть участь человека, остановки нет. Может, и был когда-то золотой век (кстати говоря, в карачаево-балкарском фольклоре о золотом веке ничего не говорится), но в будущем его не будет. Будут, есть и были времена более спокойные, мирные или беспокойные, тревожные - вывод, к которому подвели балкарцев их история и ее опыт. Воззрение это вполне отвечает и всему строю души народа, с ее тягой к аналитизму, постоянству и последовательности: будет то, что есть, только с другими людьми. Балкарец - не энтузиаст, не фанатик и не мечтатель (в социальном или религиозном смысле), для этого нужно "больше веры в коллективное деяние и его прочность, а как раз ее балкарец не имеет. По неистребимой привычке все пытаться заранее проанализировать, он за временным объединением людей для достижения какой-то цели всегда предвидит их будущий разлад. Ему хочется постоянства, прочности, устойчивости дела, в котором его зовут принять участие. И он соглашается на это только в том случае, если будет убежден, что это дело прочно и основательно на более или менее длительное время. Кроме прочего, такой подход полностью соответствует и национальному темпераменту балкарского народа.

84

Интересно и то, как народ выражает самопонимание. Очень часто можно услышать и от мужчин и от женщин, как они с сожалением говорят: "Биз жаланжюрек халкъбыз" - букв.: "Мы - народ с голым сердцем", то есть слишком простодушный, откровенный, что на уме, то и на языке, а выгоднее быть скрытными, хитрыми. Или: "Бизге ариу айтханнга терк окъуна ийнанып къалабыз" - "Если кто говорит нам доброе слово, тому мы и верим сразу". Или: "Биз бир акъыллы бола билмейбиз" - "Мы не умеем прийти к единодушию"

85

Несмотря на все беды, обрушившиеся на балкарцев и карачаевцев в последние семь веков, они не впали в пессимизм. Характер их взгляда на будущее, скорее всего, можно определить как сдержанный оптимизм. "Будем надеяться на лучшее, но будем готовы и к худшему". По моему мнению, такой взгляд на грядущее, не позволяющий расслабиться, обрасти жирком, но и не угнетающий волю, есть одно из самых ценных приобретений карачаево-балкарского этноса в ходе истории, показывающее его способность усваивать уроки времени. Только в том случае, если эти уроки усвоены, может быть оправдана древняя мудрость: "Кого Бог любит, того и наказывает".

86

Возвращаясь к тому, что было сказано выше - о критическом отношении балкарцев к своему этносу, - добавим, что это нисколько не мешает типичному балкарцу обладать чувством национального достоинства, поскольку он обладает высоким чувством личного достоинства. (Это не относится к чиновничеству и части интеллигенции, не обладающих вторым качеством, а без него невозможно и первое - нельзя уважать свой народ, не уважая себя).

87

Природное добродушие, постоянство, полное доверие при первом знакомстве, умение больше слушать, чем говорить, отсутствие позы сильно облегчают балкарцу общение с представителями других национальностей, даже тех, которые обладают совершенно иным менталитетом, делают его желательным, хорошим собеседником. Хорошим, но не блестящим, - для этого балкарцу недостает артистизма, легкости, игры, для него важна только суть того, о чем говорится.

88

Балкарец долго помнит и добро, и зло. Если кто-то прилюдно обвиняет другого в причинении ему зла, неосторожно называя негодяем и подлецом, забыв о том, что прежде тот же человек оказал ему важную услугу, то кто-нибудь из окружающих обязательно напомнит об этом обвинителю, что не такой уж он, мол, негодяй.

При этом типичный балкарец немстителен - он инстинктивно ощущает, что пойти на месть - значит уподобиться тому же противнику - преступнику, стать с ним равным. Поэтому в "Тау адет" сказано: "Таш бла ургъанны аш бла ур" - "Ударившего камнем ударь хлебом" В то же время не ответить на вызов, не ответить ударом на удар считается позором и трусостью, и в том же "Тау адет" говорится: "Къагъаракъгъа - согъаракъ" - "Слегка стукнувшего (тебя) - хлестни" Иными словами, следует давать ответ сразу. Но выжидать удобного случая, выслеживать, караулить считается чем-то недостойным, низким. Еще более низким считается злорадство. По всеобщему убеждению, за проявление злорадства судьба наказывает обязательно и очень жестоко

Следует сказать, что вера в воздаяние, причем и на том свете, и здесь, на земле, разделяется, на мой взгляд, большинством балкарцев, причем, как полагают, за грехи отцов могут понести наказание их дети или внуки и т. д.

89

Как народ, в чьей душе преобладает начало мужское, отдающее, а не женское - впитывающее, берущее, балкарцы обладают слабой ассимилирующей, растворяющей силой. В этом, помимо исторических бедствий, выпавших на их долю, одна из причин их малочисленности. Очень много балкарцев растворилось среди соседних народов - сванов, кабардинцев, осетин. Это был процесс естественный, природный, можно сказать Но в связи с ростом национального самосознания и изменением социально-экономической ситуации этот процесс приобрел другой характер. Если прежде какой-либо человек, совершивший преступление (или по другой причине), переезжал в чужой аул, перенимал чужой язык и обычаи, ассимилировался, ничего зазорного в этом не было. Но сейчас, когда каждый четко осознает свою принадлежность к той или иной нации, занимающей определенное место в мире, отказ от своей национальности может быть объяснен только одной причиной - соображениями выгоды, корысти (для того чтобы защититься от дурака, объясню, что я не имею в виду те случаи, когда ребенок вырос в иноязычной среде и т. п.). Ясное дело, что ни один достойный, уважающий себя человек от своей национальности отказываться не будет - на это пойдет только расчетливый и продажный негодяй. С одной стороны, это выгодно народу, от которого он отказался, - происходит очищение; с другой - невыгодно тому народу, в состав которого он влился: пришелец приносит с собой нечто чужое, в конечном счете - разрушительное.

90

Да не покажется какому-либо ортодоксальному "интернационалисту", который однажды и навеки усвоил как истину взгляд, согласно которому мешанина из всех народов Земли представляется великим благом (подобно незабвенному Макару Нагульнову с его уверенностью в том, что при коммунизме не будет такого безобразия, когда одни черные, другие белые, третьи желтые, а все будут "приятно смуглявые на вид", или той аристократке, которая объясняла: "Негры - это те же наши мужики, только черные"), повторяю, да не покажется ему расизмом следующая мысль: слишком большая доля иноплеменной массы, принятая в себя каким-либо народом, действует на его психологический склад разрушительно, - когда еще все это переварится. Например, в России был огромный слой дворян, по происхождению немцев, тюрков, поляков и т. д. Даже в XIX веке это сословие воспринималось народом как иное племя, как чужеземцы, и ненависть крестьян к ним имела не только классовые корни, но и национальные. (Ср. русских дворян, воспитанных гувернерами-иностранцами, говоривших на чужих языках, с такими же аристократами Англии, Франции или Германии). Чем все это закончилось, хорошо известно Люди различаются не только цветом кожи или разрезом глаз, иначе действительно можно было считать, что негр и русский мужик - одно и то же, и вообще незачем было бы говорить о национальном характере, в основе которого - этнический ритм.

91

Слова великого Саади:

Будь щедрым, как пальма,

Но если не можешь,

Будь, как ствол кипариса,

- Прямым, благородным.

Поэт, таким, образом, разделяет эти два понятия, ставя щедрость выше. Но в карачаево-балкарском этическом кодексе "Тау адет" представление иное - щедрость как составная часть характера благородного человека, то есть благородство - более широкое понятие. (Ср. изречение Конфуция: "Благородный муж всегда смел, но смелый не всегда благороден"). Идеал человека, выработанный народной этикой, именуется в кодексе по-разному - "ёзден" (дворянин, свободный человек, благородный человек), "асыл киши" (благородный муж), "ахши киши" (добрый муж). И первое, что отличает такого человека, - щедрость. Когда говорят "Ёзденлик этгенди" - проявил узденство, это означает: "он проявил щедрость". Эта же мысль в наставлении: "Тамгъан суугьа кёзлеу деме, къызгьанч адамгъа ёзден деме" - "Не называй капающую воду родником, не называй узденем жадного человека".

Народная душа и ее устремленность сходны с родной для нее природой. Балкария бедна яркими красками - синее небо, белые горы, зеленые леса, красные скалы. Но эта маленькая горная страна возвышенна и благородна, и душа ее щедра.

Благородство - это суть того идеала, который избран балкарской душой и которому она желает соответствовать. Она - не-буржуазна.

92

Один балкарец оказал весьма важному начальнику большую услугу. В благодарность начальник предложил ему на выбор - или высокий пост без всяких побочных доходов, одна только зарплата, или маленькую, но прибыльную должность (дело происходило в 30-х годах). Тот подумал и оказал: "Все-таки дай мне прибыльное место". Человек, который рассказывал об этом, типичный балкарец - и по судьбе, и по характеру, рассказывал с улыбкой. Улыбались и слушатели - вот, мол, какой забавный ответ.

* * *

Ни в какие идеологические мифы типа "мировое общественное мнение", "мировое сообщество", "народная власть" и т. д. балкарец не верит. Слова старого крестьянина: "Все войны ведутся ради захвата чужой земли. Остальное - только пустые разговоры, обман".

* * *

Когда эта работа уже была закончена, Господин Случай подарил автору интереснейшую статью выдающегося лингвиста Николая Трубецкого "О туранском элементе в русской культуре", опубликованную в 1925 году. К туранцам, или урало-алтайцам, по объяснению Трубецкого, относили в то время угро-финнов, самоедов (ненцев, энцев, нганасан, селькупов), тюрков, монголов и маньчжуров. Трубецкой выражает сомнение в генетическом родстве языков этих народов, но приходит к выводу о существовании единого туранского психологического типа.

Мы не будем излагать здесь всю статью, процитируем только самые важные выводы Н. Трубецкого.

"Туранский психологический тип, - пишет ученый, - явственнее всего выступает у тюрков, которые к тому же из всех туранцев играли в истории Евразии самую выдающуюся роль. Поэтому мы будем исходить из характеристики именно тюрков".

Перед этим Н. Трубецкой подчеркивает правомерность аналогии "между личностью и нацией". "...Правильное самопознание есть не только долг всякой личности, но и непременное условие разумного существования всякой личности, в том числе и нации, понимаемой так же, как своего рода личность".

Психологический тип тюркских народов ученый определяет исходя из того, как он проявляется в языке, музыке, народной поэзии, в отношении к государственности, в религиозном творчестве.

О языке: "Подводя итог всему сказанному о тюркском языковом типе, приходим к заключению, что тип этот характеризуется схематической закономерностью, последовательным проведением небольшого числа простых и ясных основных принципов, спаивающих речь в одно целое. Сравнительная бедность и рудиментарность самого речевого материала, с одной стороны, и подчинение всей речи как в звуковом, так и в формальном отношении схематической закономерности - вот главные особенности тюркского языкового типа".

"При сравнении отдельных тюркских языков между собой легко выявляется один общий тип языка, яснее всего выступающий у алтайцев. Тип этот характеризуется своей необычайной стройностью".

"Поражает трезвая экономия грамматического инвентаря: нет никаких грамматических категорий с логически или материально не оправданным значением".

Со всем сказанным можно согласиться, за исключением упоминания о бедности и рудиментарности речевого материала тюркских языков. Ко времени выхода в свет работы Трубецкого наука не обладала достаточно хорошими словарями тюркских языков, более или менее полно отражающими богатство их лексики. Что касается рудиментарности, то из самой статьи неясно, что имеется в виду, возможно, это относится к свойству данных языков необыкновенно долго сохранять, несмотря на огромную разбросанность тюрков в географическом пространстве, свое сходство, в первую очередь, за счет устойчивости корней слов.

То же самое отмечается Трубецким и в отношении музыки и устной поэзии: "Тюркские песни, сложенные по этому (основному для тюрков. - М. Дж.) образцу, отличаются особенной гармонической и ритмической ясностью и прозрачностью".

"В этом творчестве (устной поэзии. - М. Дж.) мы видим опять те же психологические черты, которые уже отметили в языке и в музыке; сравнительную бедность средств при замечательно последовательной закономерности и схематичной ясности построения".

Отметив, что тюрки "в отношении религиозной жизни не отличаются активностью", Н. Трубецкой делает вывод: "...во всем духовном творчестве тюрков господствует одна основная психическая черта: ясная схематизация сравнительно небогатого и рудиментарного материала. Отсюда позволительно делать выводы и о самой тюркской психологии. Типичный тюрк не любит вдаваться в тонкости и запутанные детали. Он предпочитает оперировать с основными, ясно воспринимаемыми образами, а эти образы группировать в ясные и простые схемы".

Это удивительно точное и тонкое наблюдение человека, который, сам не являясь представителем тюркского народа, смог сделать такое обобщение на основе доступных ему данных языка и музыки.

Одно дополнение необходимо: тюрок, в данном случае балкарец, действительно не любит тонкостей и запутанных деталей, вернее, вдаваться в них, но, если это ему приходится делать, он постарается свести их к нескольким или к одной схеме, нащупать скелет, выявить основу всех этих тонкостей и деталей, то есть упростить. Не думаю, что это является качеством отрицательным, ибо, как оказано: "Истина - это то, что делает мир проще" (Сент-Экзюпери).

Сам Трубецкой предостерегает от превратного толкования его выводов: "...ошибочно было бы думать, чтобы шорность или схематичность тюркской психологии препятствовала широкому размаху и полету фантазии. Содержание эпических преданий тюркских племен решительно противоречит такому представлению.

Тюркская фантазия не бедна и не робка, в ней есть смелый размах, но размах этот рудиментарен: сила воображения направлена не на детальную разработку, не на нагромождение разнообразных подробностей, а, так сказать, на развитие в ширину и длину; картина, рисуемая этим воображением, не пестрит разнообразием красок и переходных тонов, а написана в основных тонах, широкими, порой даже колоссально широкими мазками".

Сказанное легко подтвердить, вспомнив великие эпосы тюркских народов - "Манас", "Кобланды-батыр", "Алпамыш", карачаево-балкарокий эпос "Нарты" и др.

Очень интересны другие выводы Трубецкого, которые не нуждаются в особых комментариях: "Тюрк любит симметрию, ясность и устойчивое равновесие; но любит, чтобы все это определяло по инерции его мысли, поступки и образ жизни: разыскивать и создавать те "исходные и основные схемы, на которых должны строиться его жизнь и миросозерцание, для тюрка всегда мучительно, ибо это разыскивание всегда связано с острым чувством отсутствия устойчивости и ясности.

Поэтому-то тюрки всегда так охотно брали готовые чужие схемы, принимали иноземные верования. Но, конечно, не всякое чужое миросозерцание приемлемо для тюрка. В этом миросозерцании непременно должна быть ясность, простота, а главное, оно должно быть удобной схемой, в которую можно вложить все, весь мир во всей конкретности. Раз уверовав в определенное миросозерцание, превратив его в подсознательный закон, определяющий все его поведение в универсальную схему, и достигнув таким образом состояния устойчивого равновесия на ясном основании, тюрок на этом успокаивается и крепко держится за свое верование. Смотря на миросозерцание именно как на незыблемое основание душевного и бытового равновесия, тюрк в самом миросозерцании проявляет косность и упрямый консерватизм. Вера, попавшая в тюркскую среду, неминуемо застывает и кристаллизуется, ибо она там призвана играть роль незыблемого центра тяжести - главного условия устойчивого равновесия.

На этой особенности тюркской психологии основано странное явление: притяжение между психикой тюркской и семитской. Трудно найти две более различные, прямо противоположные друг другу психики (на мой взгляд, это тот случай, когда в основе притяжения лежит разделение на мужское и женское начала, - мужская психика тюрков испытывает притяжение к женской психике семитов. - М. Дж.). Можно показать, опять-таки на основании конкретных этнографических данных языка, музыки, поэзии, орнамента, что психология семита разительно противоположна психологии тюрка. И тем не менее не случайно, что большинство тюрков магометане и что тюрки-хазары были в истории единственным несемитским народом, сделавшим своей государственной религией иудаизм. Семит, выискивающий противоречия и в казуистическом их преодолении любящий ворошиться в сложно переплетенных и запутанных тонкостях, и тюрк, более всего ненавидящий тревожное чувство внутреннего противоречия и беспомощный в его преодолении, - эти две натуры не только не сходны, но прямо друг другу противоположны. Но в этой противоположности и причина притяжения: семит делает за тюрка ту работу, на которую сам тюрк неспособен - преодолевает противоречия и подносит тюрку решение (пусть казуистическое), свободное от противоречий. И немудрено, что, ища необходимой базы для устойчивого равновесия, тюрк постоянно выбирает такой базой плод семитского духа. Но, заимствуя этот плод чужого духа, тюрк сразу упрощает его, воспринимает его статически, в готовом виде и, превратив его в одно лишь незыблемое основание своей душевной и внешней жизни" раз и навсегда мумифицирует его, не принимая никакого участия в его внутреннем развитии. Так, тюрки не дали исламу ни одного сколько-нибудь крупного богослова, юриста или мыслителя: они приняли ислам как завершенное данное".

С этими словами Трубецкого, вероятно, следует согласиться и не видеть в них ничего обидного, с тем уточнением, что плодами семитского духа пользовались и пользуются не только тюрки, но и множество других народов, исповедующих ислам. Конечно, некоторые из них, например, иранцы, приняв ислам, стали развивать те зерна, которые содержались в этом великом учении, подарив миру труды крупных мыслителей (в отличие от тюрков). Анализ того, почему тюрки не развивали ислам далее, не разрабатывали его идеи, если подходить к этому вопросу не только с точки зрения психологии, но и истории, быта, культуры и т. д., отнял бы слишком много времени, и места. Но история еще не закончилась, и это, во-первых, а во-вторых, то, что тюрки принимали чужие учения в готовом виде, сразу же упрощая их и не пытаясь развивать их дальше, имеет не только отрицательную сторону, но и положительную. Как я уже говорил выше, типичный балкарец, как, вероятно, и типичный тюрок, сразу же начинает искать в любом новом его сердцевину, ядро, и, если оно обнаруживается, на этом и успокаивается, то есть он сразу же схватывает самую суть. И второй положительный момент, обусловленный тюркской психологией, - это отсутствие у тюрков склонности к сектантству, абсолютно неизбежном явлении при попытках анализировать, расщеплять любое цельное учение. С этой точки зрения можно оказать, что мышление тюрков экологично. Неприятие тюрками (и шире - туранцами) схем, кем бы они созданы ни были, если в них содержатся те или иные противоречия, - а секты как раз и возрастают на этих противоречиях, - отмечается и самим Трубецким.

Обращаясь далее к тюркским языкам и не замечая, что входит в противоречие со своим же тезисом о "бедности и рудиментарности" их речевого материала, Трубецкой пишет: "В словарях тюркских языков слова, заимствованные из других языков, всегда имеются, но эти слова большей частью заимствованы не у каких-либо соседей, с которыми тюрки приходили в непосредственное соприкосновение, а у народов, культура которых повлияла на культуру данного тюркского племени, так сказать, "издалека", в порядке иноземной моды: поэтому таких слов в литературном языке всегда гораздо больше, чем в народном. В турецком народном языке есть довольно много арабских и персидских слов, но слов греческих, армянских или славянских почти нет. Зато в языках всех тех народов, с которыми тюрки приходили в соприкосновение, всегда масса тюркских слов".

Стоит заметить по этому поводу, что вряд ли все эти народы могли заимствовать массу тюркских слов, если бы тюркские языки были бедны. Кроме того, трудно согласиться с утверждениями Трубецкого, что тюрки не заимствовали слова у тех народов, с которыми приходили в соприкосновение, а только у дальних, "в порядке иноземной моды". Вероятно, эти утверждения вызваны состоянием этимологической науки того периода. В турецком есть слова не только греческого, например, но и итальянского, и французского, и другого происхождения. Что касается, например, карачаево-балкарского языка, то наибольшее число заимствований в нем из осетинского и арабского, далее следуют термины иранского (персидского) и адыгского -происхождения (по предварительным подсчетам). Да иначе и быть не могло - все народы всегда берут у своих coceдeй те или иные слова, понятия и целые выражения. Далее Трубецкой переходит к рассмотрению туранской (урало-алтайской) психики в целом: "Типичный представитель туранской психики в нормальном состоянии характеризуется душевной ясностью и спокойствием. Не только его мышление, но и все восприятие действительности укладывается само собой в простые и симметричные схемы его, так сказать, "подсознательной философской системы" (вполне отдавая себе отчет в парадоксальности этого термина, мы все-таки решаемся его применять за неимением лучшего). В схемы той же сознательной системы укладываются также все его поступки, поведение и быт. Притом "система" уже не сознается как таковая, ибо она ушла в подсознание, сделалась основой всей душевной жизни".

Здесь Трубецкой делает следующее примечание: "Важно, чтобы система стала именно подсознательной. В тех случаях, когда система в простые и ясные схемы которой должно укладываться все (внешний мир, мысли, поведение, быт), осознает как таковая и постоянно пребывает в поле сознаний она превращается в навязчивую идею (идею фикс), а человек, одержимый ею, - в маньяка, фанатика, лишенного всякой душевной ясности и спокойствия. Это бывает тогда, когда система неуклюжа и плоха, так что бытие в нее укладывается не само собой, а путем насилия над природой. Такой случай возможен, если человек туранского типа почему-либо откажется от той удобной, выработанной постепенными усилиями многих поколений, системы мировоззрения и "быта, которой живут другие его соплеменники, и пробует сам создать совершенно новую систему. Не будучи способен плодотворно мыслить (а следовательно, и искать новую систему) без наличия в подсознании уже готового твердого устоя, такой человек большей частью создает именно плохую неудобную систему, топорно переработав и упростив какую-нибудь чужую. Случай этот, разумеется, редкий, и вследствие неудобства той системы, которую создают подобные люди, система эта у других людей туранского типа обычно не имеет успеха. При особенно сильном темпераменте и при исключительной одаренности создателям таких доморощенных систем - идеи фикс - удается собрать вокруг себя разве только небольшую секту таких же фанатиков этой "идеи", как они сами".

Иными словами, Трубецкой выявляет то свойство туранской души, которое мы выше определили в случае с балкарцами, как максимализм, - касается ли это национального лидера, или идеи, или религиозно-философской системы. Туранец удовлетворяется только такой мировоззренческой схемой, в которую свободно входит все, весь мир, ибо не любит противоречий и не любит ничего мелкого. Только такая схема способна войти в его плоть и кровь, перейти в подсознание - именно потому, что удобна.

Плохая система, принятая кем-либо, неудобоваримая, полная противоречий, потому и превращается в идею фикс, что не может в силу своего неудобства, "неперевариваемости", уйти в подсознание и постоянно напоминает о себе, подобно яду. Присутствие такой требовательности в туранской психике предохраняет ее от бацилл фанатизма. Фанатик потому и фанатик, что все время стремится всеми способами убедить и себя, и других что именно его схема мировоззрения самая лучшая и истинная, что его идея превосходит все другие; что или эта идея неверна, но он не может этого признать, или что эта верная идея им исковеркана и потому требует навязывания.

Далее Трубецкой, продолжая свою мысль о "подсознательной философской системе", наличие которой необходимо для туранской психики и которая обеспечивает ее представителю ясность и спокойствие, пишет: "Благодаря этому нет разлада "между мыслью и внешней деятельностью, между догматом и бытом. Внешнее впечатление, мысли, поступки и быт сливаются в одно монолитное неразделимое целое. Отсюда - ясность, спокойствие и, так сказать, самодовление. (Очень, на наш взгляд, интересная и верная мысль. Действительно, типичный балкарец, например, интересуется тем, что нового у соседних народов - в их быту, культуре и пр., но очень редко проявляет любопытство и почти никогда не стремится произвести на них впечатление, то есть их оценка для него (интересна, но важнее то, что он сам об этом думает и как он сам оценивает какое-либо достижение - лично свое или своего народа. - М. Дж.). Практически это состояние устойчивого равновесия при условии некоторой пониженной психической активности может привести к полной неподвижности, к косности.

Но это отнюдь не обязательно, ибо те же черты вполне соединимы и с психической активностью. Устойчивость и стройность системы не исключают дальнейшего творчества, но, разумеется, это творчество регулируется и направляется теми же подсознательными устоями, и благодаря этому продукты такого творчества сами собой, естественно, входят в ту же систему мировоззрения и быта, не нарушая ее общей стройности и цельности".

Итак, согласно Трубецкому, люди туранского типа мировоззренческих систем не создают, но зато верно оценивают созданное другими. Неспособность туранца к такого рода творчеству, как можно понять из статьи, объясняется его нелюбовью к выискиванию и устранению противоречий, чем призван заниматься представитель семитского духа - араб или еврей. Но об этом ниже. Здесь мы должны сказать о принятии хазарами иудаизма, о котором упоминает Трубецкой. Этот вопрос достаточно широко проанализирован Л. Н. Гумилевым. Как пишет ученый, евреи появились в Хазарии после того, как шах Хосров подавил движение Маздака, в начале VI века. Евреи приняли активное участие в этих событиях - одни на стороне Маздака, другие на стороне шаха. После победы Хосрова уцелевшие маздажиты, персы и евреи, бежали и поселились на равнине между Тереком и Сулаком (и те, и другие были ираноязычны). Оказавшись на Кавказе, евреи забыли свои религиозные традиции и традиционные занятия - ремесло и торговлю. Иудаизм восстановил среди них (через два века) их вождь по имени Булан. Сюда же, на Терек, в это время переселились их соплеменники, изгнанные византийцами. В их руках оказались дипломатия, торговля и образование в Хазарии. В результате под руководством вождя по имени Обадия евреи совершили государственный переворот и захватили власть, опираясь на отряды наемников. Но никакого принятия хазарами иудаизма не было, поскольку иудаизм является национальной религией евреев, и к прозелитизму они не стремятся. Подвластное население продолжало исповедовать свою традиционную религию (о чем Трубецкой не знал, поскольку историки того времени говорили именно о принятии хазарами иудаизма).

Статья заканчивается рассмотрением роли туранского элемента в истории русского государства. В заключение Трубецкой пишет: "Что касается до социальной и культурной ценности людей туранского психологического типа, то ее нельзя не признать положительной. Туранская психика сообщает культурную устойчивость и силу, утверждает культурно-историческую преемственность и создает условия экономии национальных сил, благоприятствующие всякому строительству. Успешность этого строительства, разумеется, зависит от степени одаренности и психической активности данной нации, степень же эта может быть различна, и между туранским психологическим типом, как известной формой душевной жизни, и какой-нибудь определенной степенью одаренности или активности никакой обязательной связи нет. Утверждая социальную и культурно-историческую ценность туранского психологического типа, мы только утверждаем, что при каждой данной степени одаренности и психической активности туранский психологический тип создает для развития нации определенные благоприятные условия".

Подчеркивая преемственность государственной идеи России от государств, созданных тюрками (Хазария, Золотая Орда), Трубецкой считает, что основным принципом туранской государственности было полное подчинение, но не из раболепия и не отдельному лицу, а подчинение всех, каждого члена общества одной идее: "Беспрекословное подчинение есть основа туранской государственности, но оно идет, как и все в туранском мышлении, последовательно, до конца и распространяется в идее и на самого верховного правителя, который непременно мыслится как беспрекословно подчиненный какому-нибудь высшему принципу, являющемуся в то же время руководящей основой и жизни каждого подданного".

Иными словами, человек подчиняется тому или иному бию, беку, хану потому, что те, в свою очередь, подчиняются вышестоящему, а через него общепринятой, главнейшей и определяющей идее. Туранцу нужно знать смысл своего подчинения. То самодовление, о котором говорил Трубецкой, у балкарца, например, имеет место и на индивидуальном уровне: он готов согласиться, что его сосед, скажем, имеет талант и большие заслуги в какой-то области, но это не означает для него, что тот заслуженный человек стоит выше. Его роль признается, его уважают и к нему прислушиваются, не более того. Смысл же взаимоотношений между двумя людьми можно выразить словами - "Ты - это ты, а я - это я, у тебя свои дела и проблемы, у меня свои. Я готов прислушаться к твоему мнению, но у меня есть и свое".

* * *

Человек туранского типа, как считал Трубецкой, "не способен плодотворно мыслить" "без наличия в подсознании уже готового твердого устоя". Сам туранец (урало-алтаец, уже - тюрок) этот устой создать не может, поэтому вынужден заимствовать чужие мировоззренческие системы, причем целиком.

Означает ли это, что в тюркской ментальности не содержится, пользуясь выражением Трубецкого, "подсознательная философская система", прирожденная ей? Ведь чем-то тюрки да и руководствовались, перенимая чужую систему, и только такую, "в которою можно вложить все, весь мир в его конкретности"? Быть может, тюрки принимали иноземные мировоззренческие системы, накладывая их на свою, проверяя ее с их: помощью, обогащая в деталях и находя общую суть? В таком случае, если учесть, что тюрки исповедуют все мировые религии – ислам (большинство), христианство, буддизм, а также иудаизм (караимы) и язычество (алтайцы), "врожденная сознанию" туранца философско-религиозная система должна быть весьма масштабной и древней. Обратим внимание и на другое обстоятельство - почти все тюркские народы приняли религии, которые исповедуют ныне, добровольно, в период национальной независимости (булгары на Волге, турки-сельджуки и турки-османы, народы Средней Азии и Казахстана, карачаево-балкарцы и др.) Это возможно только в том случае, если суть нового и старого совпадает, а различие проявляется в частном, в том, чем можно пожертвовать, - а если это позволяет еще больше приблизиться к общей сути, тем более.

Речь идет о тенгрианстве, которое исповедовалось всеми тюрко-монгольскими народами и, быть может, является древнейшей из религий К сожалению, тенгрианство пока исследовано недостаточно. Но и то, что известно, позволяет думать, что его рамки были достаточно широки, чтобы безболезненно принять в себя и усвоить то новое, что есть в мировых религиях, поскольку представление о Боге-творце, судье, отце и т. д. в тенгрианстве уже имелось в разработанном виде; в тюркских эпосах есть и представление о божестве, сошедшем на землю и воплотившемся в облике человека. Но мировые религии, усиливая и доводя до конца наличную тенденцию к монотеизму, внесли большую организованность, ясность и последовательность, то есть то, что высоко ценится тюрками, в их мировоззрение. Именно поэтому принадлежность к разным религиям не рождает у представителей тюркских народов чувства отчужденности, как и различие расовое. Языковая близость - во вторую очередь, в первую - древнее духовное родство.

* * *

Пытаясь определить грани национального характера балкарского народа, мы должны ответить еще на один вопрос: каков его возраст - не исторический, а, так сказать, человеческий, по аналогии с отдельным человеком. В этом смысле балкарский народ немолод. Его характер, каким он нам представляется, мог бы принадлежать мужчине лет 30-35. Это возраст самопознания. Начало процесса самопознания отмечено выходом в свет в 1911 году исторического очерка Мисоста Абаева "Балкария". Много и трудно размышлял над судьбой своего народа великий Кязим. Но, чтобы понять будущее, надо понять прошлое. Уже после возвращения с чужбины началось пристальное и тоже нелегкое изучение исторического прошлого карачаево-балкарцев. Здесь следует отметить в первую очередь труды археолога Исмаила Мизиева, посвященные этнической истории.

Итак, балкарский народ, как коллективная личность, выглядит мужчиной 30-35 лет. Позади трудное, отмеченное победами и поражениями отрочество (скифская эпоха), не менее трудные, отмеченные войнами и нашествиями, походами и борьбой за независимость юность и молодость (время алано-болгар), тяжкий период борьбы за выживание в период зрелости (после монгольского нашествия и до наших дней). Этот ВСЕ - БАЛКАРЕЦ еще болен после пережитого, не все раны зарубцевались. Но он уже приходит в себя. Он достаточно тверд и уверен, он готов, умудренный огромным опытом жизни, к труду во имя будущего. Он имеет свое мнение по всем важным вопросам и умеет отделять важное от второстепенного. В нем уже нет молодого задора, но нет и старческого скепсиса: это возраст серьезного и вдумчивого отношения к жизни.

И последнее. Ознакомившись с этим очерком, нетрудно заметить, что балкарцы сохранили очень многие из тех черт, которые отмечены в психологии тюрков Николаем Трубецким, несмотря на то, что их предки давно оторвались от основного тюркского массива. А это позволяет сделать вывод, гласящий, что какой-либо психологический облик, сложившись однажды, пусть в отдаленные времена, изменяется очень медленно, сохраняясь в типе народов, которые уже далеко разошлись в пространстве. Это подтверждает реальное существование на заре истории пратюркского единства, одним из осколков которого являются карачаево-балкарцы.

Мы привели не только те данные, которые относятся к проявлениям ментальности, но и те, которые можно считать умозрительно-социологическими. Это было необходимо, поскольку нет еще ни одной работы, посвященной психическому складу карачаево-балкарского народа. Мы не пытались полностью отделить то, что внесено в сознание народа временем, историческими эпохами, от того, что лежит глубоко в народной душе, от его врожденных, если можно так сказать, черт. Но все же попытаемся дать обобщение, с которым можно соглашаться или нет, но без которого наши выводы будут неполны. Итак, образ типичного балкарца, его психический оклад определяется следующими положительными и отрицательными чертами:

1. Постоянство - консерватизм.

2. Последовательность - инертность.

3. Уверенность – индивидуализм.

Это те черты, которые проявляются в действии, в поступках. Теперь нужно определить основные свойства и особенности мышления:

1. Ясность - ограниченность.

2. Масштабность - неприязнь к детализации.

3. Логичность - догматизм.

В эмоциональной сфере:

1. Доверчивость - легковерие.

2. Чувство юмора - самоуверенность.

3. Оптимизм - беспечность.

Это тот фундамент балкарской души, на котором базируется все остальное, корневая система, дающая все проявления в различных жизненных ситуациях.

Так что же, все в психологии балкарского народа ясно и понятно, основные черты названы, и остается только следить, как все это проявляется в различных ситуациях? Так ли? Конечно, нет. Загадкой является душа каждого человека, а тем более народа. Мы здесь попытались выявить и назвать некоторые характерные, фундаментальные для балкарской души качества.

Но, кроме того, что проявляется, есть еще и огромная область непроявленного, потенциального, область безграничной свободы, которая то и дело дает о себе знать в действиях и отдельного человека, и нации, ставя в тупик слишком рационально представляющих себе психологию исследователей, - то, что мы называем областью иррационального. Любую душу нельзя исчерпать до конца, потому что у нее нет ни конца, ни края.

Но, кроме тайны и бесконечности, неисчерпаемости, общих для всех и каждого качеств, душе каждого народа, по нашему убеждению, присущи и особые загадки. Какова же индивидуальная загадка, секрет, заключенный в душе карачаево-балкарского народа? Точнее - каков характер этой загадки?

Из занятий традиционной культурой и языком карачаево-балкарцев и их психологией я пришел к заключению, что когда-то, вероятно, очень давно, на заре своей истории, они (а возможно, и предки всех тюрков) были посвящены в какую-то великую тайну мироздания. Кем и как, и почему - это вопрос отдельный. В ходе истории эта тайна была забыта (может быть, не всеми), но отложилась в языке и фольклоре. И, если балкарцы и карачаевцы проявляют огромный интерес к этимологии, это вовсе не случайно - народная душа чувствует свою причастность к этой тайне, желает вспомнить ее, открыть ее заново. Таково мое убеждение, которому можно верить или нет, а можно и проверить. Кому дано.

Но вернемся к характеристике балкарской ментальности.

Такая ментальность хороша и выгодна в эпохи стабильные, ровные, поскольку способна на долгое усилие, любит длительный и обдуманный труд. Однако во времена, резко меняющиеся, особенно если изменения ситуации происходят быстро, народу с таким негнущимся характером всегда будет трудно: он не успевает приспособиться, тем более, что все его существо протестует против слишком быстрой изменчивости, а потому должен уповать в такие эпохи только на свою стойкость.

* * *

Можно выделить и представить - конечно, это будут теоретические построения, в чистом виде не существующие, - четыре типа сознания:

1. Мифологическое, наиболее нерасчлененное, недифференцированное, синкретическое, соединяющее в себе элементы трех других.

2. Образное, художественное, поэтическое: оно облекает понятие, идею в оболочку образа.

3. Религиозное, противоположное мифологическому и в то же время близкое к нему: из той суммы идей, которые содержатся в мифологии в их зачаточном состоянии, выделяется и абсолютизируется одна, главная (идея Бога и его атрибутов), а все остальное оценивается и постигается в соотнесении с ней.

4. Понятийное (научное), философское, расщепляющее, аналитическое, классифицирующее - ради того, чтобы привести разобранный материал в систему. Но суть многих затруднений такого сознания в том, что оно всегда имеет дело не только с неким (материалом, подлежащим постижению, анализу, а затем синтезу, но и с уже готовыми системами, предлагаемыми тремя другими типами сознания - мифологическими, художественными, религиозными, базируется на одних и упускает из виду другие, что порождает односторонность и неполноту создаваемой философской системы. Справиться с этой задачей под силу только пятому, высшему типу сознания - духовному. Но людей, обладающих таковым, крайне мало, хотя они встречаются среди всех сословий.

Было бы ошибкой считать, что какой-то тип сознания выше другого; это примерно то же самое, как если сказать, что философ выше писателя или священник выше математика. Все четыре типа равноправны, хотя можно и рассматривать их как стадии развития: нерасчлененность первичной мифологической системы, проходя через три ступени расщепления на художественное, религиозное и понятийное постижение, на высшей стадии, духовной, завершается синтезом всего, что отобрано до этого.

Но и в этом случае иерархия не получается, и если подобрать аналогию с возрастом, то юноша не хуже старца, а зрелый человек не выше ребенка.

И, конечно же, представители всех четырех, перечисленных выше типов сознания по этой причине должны считаться ниже представителей пятого типа - духовного, таких, как, например, Ганди, Франциск из Ассизи, Вернадский, Хлебников, Альберт Швейцер, Серафим Саровский, и других, известных и вовсе не известных, встречающихся среди всех народов и сословий и составляющих духовный костяк любого народа и человечества в целом, поскольку именно они соединяют в себе пять высших человеческих качеств - трудолюбие, бескорыстие, мужество, разум и веру.

Разумеется, эти четыре типа не встречаются в чистом виде - один и тот же человек совмещает в себе черты их всех, с преобладанием одного из них. То же самое относится и к народу.

Что касается типа сознания, преобладающего в балкарском народе, то есть того, который более близок и понятен ему из всех четырех способов постижения окружающего мира, и поскольку мы считаем, что наиболее определяющими чертами его мышления являются постоянство, последовательность и ясность, то таким превалирующим типом следует считать аналитический.

93

Люди физического труда, главного, субстанциального, ближе всех стоящие к природе, - чабаны, механизаторы, рабочие - составляют основную массу балкарского народа. Именно здесь, в этом сословии сохраняется то неизменное, что заключено в душе каждого народа, не подверженное мутациям и наносам времени, из этого сословия появляются Кязимы, Сайды, Кайсыны и Омары, как высшие проявления ментальности и силы этноса. И если на каждое сословие ложится часть общенародной работы, то в первую очередь следует говорить о том, справляется ли оно со своей задачей. В данном случае никаких сомнений возникнуть не может: балкарец никогда не боялся труда и не боится - ни физического, ни умственного.

Это же сословие, в силу своей консервативности, сохраняет большую часть тех этических норм и правил, которые были выработаны в течение веков, сохраняет часто в ущерб себе. Но положение было бы не лучше, если бы народ стал быстро менять традиции и обычаи, обрекая себя на путаницу и разлад.

94

Этому же сословию Мозолистых Рук мы обязаны сохранением великого богатства - фольклора и языка. Трудно воспринимая новые веяния, оно стойко держалось за родное, незаемное, не поддаваясь моде на чужие имена, чужую речь, обычаи, песни, танцы, музыку. И именно среди людей физического труда, особенно пожилых, можно чаще всего встретить людей, несущих и сохраняющих в себе лучшие черты традиционной культуры - как бытовой, так и духовной. Тот взгляд, который насаждался в течение семидесяти лет и согласно которому в прошлом была только забитость, невежество, бескультурье, проник-таки во многие умы, путающие культуру с цивилизацией и техникой. Им не приходит в голову простой вопрос: а многие ли сейчас могут спеть народную песню (или любую другую); искусно, красивым, образным языком рассказать сказку; сыграть на (музыкальном инструменте; исполнить танец? Вряд ли. А вот среди представителей старшего поколения такие люди встречаются гораздо чаще. О каком прогрессе культуры можно говорить в таком случае? Традиционная культура отдана на откуп профессиональным исполнителям и коллективам. Но культура тогда только является культурой, когда она растворена в самом народе, когда любой человек что-то знает и умеет, а профессионалы только являются самыми искусными.

Современное состояние культуры, несомненно, является регрессом, и понадобится много времени, сил и средств, чтобы положение изменилось к лучшему.

Итак, сословие Мозолистых Рук - сеятель и хранитель - сделало и делает все, что в его силах, и его представители являются наиболее интересными, яркими и нравственно чистыми людьми.

95

К сожалению, социальные пороки и болезни нашего века не миновали это сословие. Для народа, численность которого едва перевалила за сто тысяч, многовато людей, злоупотребляющих алкоголем, особенно среди молодежи. Корни этой болезни в отсутствии развитой инфраструктуры в балкарских селениях. Не находя работы дома, молодежь уезжает в города, скитается по общежитиям, отрываясь от родной среды и заражаясь болезнями города. Но и в самих селах все шире становится круг людей, пристрастившихся к водке, в ней находящих единственную отраду и отдых от монотонной, безрадостной работы на безликое и бездушное государство с его чиновниками-хапугами. Долгое отлучение от общественной жизни, насилие, совершенное государством над безвинным народом, в соединении с врожденным консерватизмом заставили крестьянина замкнуться в своем тесном мирке, пытаться сохранить хотя бы его в большом мире, насквозь продуваемом всеми ветрами. Поэтому любая мысль о переменах, в благотворность которых балкарский крестьянин верит слабо, считая разговоры о них очередной хитростью начальства, вызывает в нем протест. В любых переменах он подозревает начало разрушительное, а не созидательное.

96

Один из тех вопросов, над которым душа Балкарии размышляла и размышляет вот уже почти четыре десятилетия, это вопрос о том, за что, по какой причине мы были высланы. Как уже говорилось выше, типичный балкарец не может поверить в то, что можно сознательно нарушить справедливость, это выше его разумения. Кроме того, он твердо убежден, что без причины ничто не совершается, в случайности он не верит. Приводилось много объяснений, например, такие: а) Сталин и Берия хотели расширить пределы Грузии за счет северных соседей (но тогда непонятно, за что выслали калмыков и крымских татар, которые с Грузией не граничат); б) преследовалась цель очистить южные рубежи России от "инородцев" - эта идея высказывалась еще до революции некоторыми публицистами (но тогда за что были высланы турки-месхетинцы, корейцы, немцы?); в) нужна была дешевая рабочая сила для развития промышленности в восточных районах СССР, в Средней Азии и Казахстане (но с рабочей силой так не обращаются, ведь половина высланных погибла в первые же годы, и тем более, что могли сделать в качестве рабочей силы старики, женщины и дети?); г) за сотрудничество с немцами (но при всем, желании корейцев или турок-месхетинцев. которые немцев и в глаза не видели, обвинить в таком сотрудничестве трудно).

Ни одним из этих объяснений народ не удовлетворился, особенно последним. Балкарцы были, возможно, единственным народом в СССР, подвергнутым тотальной мобилизации. По свидетельству очевидцев, на фронт забирали даже семнадцатилетних ребят. По некоторым подсчетам, на войну ушла четвертая часть всего населения Балкарии. Кто же тогда сотрудничал с немцами? Некоторые дезертиры или люди, которых оккупанты поставили сельскими старостами или полицаями. Но много ли их можно было найти среди 40 тысяч мирного населения? К тому же, где их не было на оккупированных территориях - таких полицаев и старост? Нет, никакого предательства не было и не могло быть, несмотря на то, что еще осенью 1942 года войсками НКВД были уничтожены со всем населением два аула - Сауту и Глашево. Так было положено начало геноциду.

Ни одно объяснение не признано удовлетворительным. Или его вообще не существует? Но верить в полную власть абсурда балкарская душа отказывается. На наш взгляд, эти объяснения не принимаются вовсе не потому, что в них отсутствует логика; в конце концов, это не самое главное, и можно было найти объяснение непротиворечивое или соединить все их вместе. Дело в том, что дух народа требует объяснения метафизического, вневременного. Да, конечно, обвинение в предательстве было грязной ложью и клеветой, в этом ни мы, балкарцы, ни другие репрессированные народы не были виновны. Так в чем же метафизическая вина балкарского народа? Если и ее не было, тогда приходится признать, что хозяевами жизни являются отдельные личности, "властелины судьбы" и людей, и целых народов. Нет, в это не верится. Невиновные в "предательстве Родины", так ли уж мы были невинны? Разве среди нас не было людей, которые ночами строчили доносы на соседей? Тех, кто усердно служа новому режиму, пытал невинных людей в застенках? Тех, кто составлял списки семей, подлежащих высылке в северные районы на смерть от холода и голода? Разве их было так уж мало? А ведь и они тоже балкарцы, поэтому их вина перед Богом - это наша общая вина. Может, за нее мы и расплатились тринадцатью годами каторги? Конечно, мне могут возразить: а где, среди какого народа не было таких доносчиков и палачей? Они были везде, почему же не все народы наказаны? Но разве история уже закончилась? Откуда нам знать, - может, наказание их еще ждет? Откуда нам знать, может быть, эти другие народы наказаны по-иному или заслужили прощение - кто это может знать? Судьбы народов определяет Бог, а не диктаторы.

97

Возвращаясь к аналогии народа с индивидуумом, организмом отдельного человека, можно сказать так: люди физического труда - это трудовая плоть и сила народа, буржуазия - его желудок, чиновничество – его сердце, интеллигенция - его мозг. Продолжая эту аналогию, мы можем понять смысл той страшной операции, которую проделали с балкарским народом в XX веке: расчленили плоть, разбросав отдельные части по бескрайним степям Азии, вырезали желудок и мозг, еще раньше заменили сердце. После возвращения на родину народный организм в страшных муках никак не мог срастись снова в единое и гармоничное целое. Все больно, все движения даются с большим трудом, каждая мысль требует больших усилий, медленно возвращается историческая память. Долго, мучительно долго расчлененные части народного тела срастались в тишине того периода, который теперь окрещен "застойным".

Было безмолвие, и, если бы не львиный голос Кайсына, иногда раздававшийся над страной, можно было подумать, что и народа такого уже нет - вычеркнут из истории, как прежде из всех энциклопедий.

98

Первым предвестием, что Балкария приходит в себя, были песни вокально-инструментального ансамбля "Эрирей" - словно кончился какой-то период в жизни оглушенного народа, что-то нашло друг друга, и, радуясь этому, из его уст зазвучала тихая, но ясная мелодия. Затем было поистине всенародное празднование 130-летия со дня рождения великого Кязима и всенародное же паломничество на родину поэта, в высокогорный аул Шики, куда каждый добирался как мог. Я видел стариков и старух, пешком поднимавшихся по крутому склону, ребятишек, юношей, девушек, зрелых людей, - это было возвращение, но уже не просто физическое, как в 1957 году, возвращение на родину, а возвращение символическое - к дому человека, чей образ стал олицетворением духовной силы балкарского народа.

До этого появление фольклорного ансамбля танца "Балкария" символизировало начало восстановления народной плоти, возвращение памяти о гармонии движения Не ансамбль вихрем носился в пляске - это дух народа праздновал победу над немощью истерзанного тела, над его ранами, над скорбью и слабостью

И, наконец, в сентябре 1991 года - Первый фестиваль карачаево-балкарской культуры "Эрирей", яркое начало другого периода истории. На стадионе в вечерних сумерках вспыхнули и сгорели два полотнища с цифрами "1943" - год выселения карачаевцев и "1944"-год выселения балкарцев Грандиозный концерт, поле стадиона, заполненное танцующей молодежью. Ночное небо, расцвеченное огнями фейерверка. Мы - народ. Были, есть, будем.

99

В древних мифах многих народов, в том числе балкарцев и карачаевцев, описывается операция, которую проделывали могущественные существа - духи - над телом человека, которого они похищали иногда спящим, иногда бодрствующим. Они расчленяли тело и душу похищенного, вкушали их, не трогая костей, потом собирали кости в кучу и, дунув на них, вновь оживляли похищенного. После этого те духи, которые вкусили плоти человека, начинали ему подчиняться.

Мы не знаем, какие духи истории совершили над нами этот обряд и как они оживили нас. Мы знаем только, что с нами это произошло. Мы знаем, что еще долго будем ощущать боль, но, может быть, больше не будем столь подвластны силам зла.

* * *

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Благодарю Тебя, Боже, что мы есть и что мы можем стать лучше, чем сейчас.

Благодарю Тебя, Боже, что мы веруем в Тебя и в Твою милость, и милосердие, и святость.

Благодарю Тебя, Боже, что не дал угнездиться в нас духу злоумышления и ненависти, но вселил дух трудолюбия и добра.

Благодарю Тебя, Боже, что дал нам видеть небо и землю и дал нам силу любить и отвергать.

Накажи нас за вину нашу и грехи наши и дай разумение добра злоумышляющим против нас.

Пошли нам учителей, чтобы вести нас по стезе трудолюбия, бескорыстия, мужества и правды, стойких в истине и неподвластных соблазну, и чтобы научить нас свободе от зла.

Не о том молю, чтобы Ты лишил нас испытаний, но о том, чтобы мы выдержали их с честью, веруя в Твою мудрость.

Благослови нас одной наградой - любовью и не дай иссякнуть любви нашей до дня, в -который все мы предстанем пред ликом Твоим. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

АМИНЬ